НЕ В НОГУ

Евгений Юрьевич, Питсбург

От конструкторского бюро выделили десять человек на окружное предвыборное собрание. Юрий Семенович не только угодил в их число, но и получил от директора дополнительное поручение – коротко выступить как <беспартийный большевик> по поводу кандидата в депутаты.
Происходило это в 1936 году, в Ленинграде, вблизи Нарвской заставы – места, знаменитого, прежде всего, Кировским заводом. Но в округе, вообще говоря, было много всего другого, работающего на войну. Похоже, что в Ленинграде и не было ничего промышленного, на войну не работавшего, и чадило все это в те времена невообразимо. Со стороны Ораниенбаума или, паче того, из Кронштадта, Ленинграда часто и видно не было из-за гигантского, закрывающего большую часть горизонта, купола дыма.
Поэтому-то всегда у Нарвских ворот было сумеречно, пасмурно, и даже Нарвский Дом Культуры не был исключением: здание темносерым мрачным углом врубалось, как и сейчас врубается, в площадь, в ее неуютную брусчатку. В 1940 году в этом Доме Культуры можно было увидеть телевизор. Над головами толпившихся людей крошечное окно в черном сундучке мерцало, какие-то фигуры там двигались, гудел невнятный дикторский голос. Телевизор, наверняка, тоже делали в каком-нибудь почтовом ящике.
Работал Юрий Семенович в новом, явно конструктивистской архитектуры здании неподалеку от Нарвских ворот. Странно, в послереволюционное время резко повысился интерес к монументальному и архитектурному творчеству, и в Союзе эти веяния были использованы не худшим образом. Например, взобравшийся на броневик экспрессивный Ильич, стоящий сейчас на площади Финляндского вокзала, – безусловно выдающийся памятник. Но это ни в коем случае не заслуга деятелей революции – они то как раз высоко ценили привычный уклад прошлого века. Нет, это все та же интеллигенция (тот же Жолтовский) искренне пыталась быть созвучной времени и идеям Корбюзье. Ей это временно удалось, пока властители были очень заняты. Но как только они чуть отвлеклись от борьбы друг с другом, так сразу же архитектура устремилась к древнеегипетским принципам проектирования пирамидальных высотных зданий, которые с момента их сдачи заказчику и до сих пор подвергаются особо дорогостоящим ремонтам и переделкам.
В конструктивистском здании на Нарвской заставе проектировали электрооборудование кораблей. Юрий Семенович был там начальником планового отдела – составлял сметы, планировал что и когда делать, а потом все перекраивал под то, что получалось. Таким образом план всегда выполнялся на сто и более процентов. Солидная контора. Люди все грамотные, интеллигентные. На <престольные>, как говорила Мария Иосифовна, жена Юрия Семеновича, праздники, Первое Мая и Седьмое Ноября, детям сотрудников дарили приличные подарки: куклу с закрывающимися глазами или, например, игрушечное ружье.
Жизнь как-то налаживалась, народ начал втягиваться в социалистический быт с колхозами, но еще при единоличниках. Уже и коллективизация горожанами перестала восприниматься с немым ужасом, стали даже на дачу выезжать.
Летом Мария Иосифовна привезла детей <на дачу> куда-то в Черниговскую область к такому вот единоличнику. Он, показывая ей хозяйство, завел в ригу, а там справа от ворот у стены один на другом стояли два некрашенных белого дерева аккуратных гроба.
А гробы зачем? – спрашивает она.
Такой голод был после колхозов – чую вот-вот помрем. Так я для нас с жинкой сколотил два гроба – пусть хоть похоронят по-человечески. Ну вот выжили. Теперь что с ними делать? Когда-нибудь пригодятся.
Он так и запомнился ей – высокий, сутуловатый, с совершенно седой бородой рядом с некрашенными гробами.
В обстановке некоторого облегчения после Беломорканала, Промпартии и других важных мероприятий, прошедших где-то в стороне от городских обывателей, пятого декабря 1935 года обозначилась написанная, как теперь вдруг стало известно, Бухариным, <Сталинская конституция> –<Закон, по которому         радость приходит,Закон, по которому         степь плодородит...>,
провозгласившая <всеобщее, равное и прямое избирательное право при тайном голосовании> и отнявшая почву под ногами у жалостливого выражения <Эх, ты, лишенец!> , на бумаге – самая демократическая конституция в мире.
Появилась конституция – началась <предвыборная кампания>. Опять каждое слово приходится брать в кавычки. Собрания такого рода были, надо сказать, прелюбопытнейшим спектаклем. Много позже, году в пятидесятом, Мария Иосифовна угодила на собрание, на котором выдвигали в Верховный Совет конструктора первой советской атомной бомбы академика Харитона. Его, как говорится, доверенное лицо, произнесло великолепный пассаж, что, мол, Юлий Борисович, хотя и еврей, но очень талантливый и нужный нам человек. Так вот, прямым текстом. А вот, в дополнение, незабываемая цитата из речи вождя и учителя на главном такого рода предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа города Москвы: <Вот тут Никита Сергеевич, можно сказать, силком вытащил меня на трибуну...> Ну цирк, да и только! И как не вспомнить лицо <кавказской национальности>, предложившее уже заматеревшему Никите Сергеевичу выбрать у него единственный арбуз. <Мы же тебя выбирали!> – сказал джигит.
Вернемся к Юрию Семеновичу. Такое вот предвыборное собрание с единственным кандидатом – народной артисткой из Александринского театра Корчагиной-Александровской набирало скорость в том самом Нарвском Доме Культуры. Ладная, продуманная процедура, которая была еще внове, развивалась по утвержденному в райкоме сценарию. Все шло гладко, пока после нескольких проверенных докладчиков течение сценария не вынесло на трибуну оратора из <прослойки трудовой интеллигенции> – Юрия Семеновича.
Учившийся еще в царские времена, когда логика и риторика были в числе изучавшихся предметов, он умел говорить. И пришел он в эту <солнечную> эпоху из прошлого, из того времени, когда нормальным считалось иметь разные точки зрения, а во время обсуждения, эти разные точки зрения и высказывать. В новые же времена разумно, логично построенное аргументированное выступление было вопиющим с точки зрения <здравого> смысла. Что делать, никак без кавычек не обойтись! Но ведь этот смысл если и считался здравым, то только с точки зрения запуганного отечественного люда, доведенного до рабского состояния.
Я очень люблю и уважаю Корчагину-Александровскую – начал свое выступление Юрий Семенович. – Екатерина Павловна – замечательная актриса и очень умный человек. Какие прекрасные роли она сыграла, в театр специально идут, чтобы ее увидеть и услышать. Но ведь мы выбираем Верховный Совет, призванный создавать законы, а не спектакли.
В зале внезапно повисла настороженная тишина. Многие, уже раскусившие смысл таких сборищ, товарищи проснулись. Тем временем, ничего не почувствовав, Юрий Семенович продолжал:
Не стоит ли подумать нам над тем, сможет ли в перерывах между репетициями и спектаклями уважаемая Екатерина Павловна работать над законами. В таком случае не лучше ли нам выдвинуть кандидатом какого-нибудь юриста или политического деятеля?
Спящих к этому времени в зале уже не было. В нём нависло ощущение ужаса, пробежал испуганный шепот – Что он говорит? Члены президиума засуетились, некоторые лица побледнели. Юрий Семенович тоже почувствовал неладное – уж очень настораживало неожиданное внимание зала к его выступлению. <Может быть я говорю что-то неуважительное об артистке> – подумал он.
Я хочу еще раз сказать, как высоко ценю эту выдающуюся актрису. Тут дело вовсе не в ее таланте или личном авторитете…
Нашедшийся председатель собрания уже вызвал следующего оратора и тот смущенно продвигался к трибуне. Шепот и затаенные смешки сгущались и могли перерасти в разговоры и хохот.
Тише, товарищи, – сказал председательствующий.
В этот момент Юрий Семенович, внезапно осознав ситуацию, на ватных ногах отошел от трибуны и начал спускаться со сцены, ничего не слыша, запоздало бормоча про себя: <Молчание - золото>. Возвратясь на свое место в зале, он обнаружил, что на соседних стульях никого нет.
В этот день, придя домой чуть раньше обычного, Юрий Семенович, устало опустившись на стул, рассказал про собрание. Мария Иосифовна отреагировала странно:
Что ты – она же не кухарка.
Вероятно слова Ильича о том, что страной будут управлять кухарки, все же беспокоили ее.
Всегда ты что-нибудь придумаешь – продолжала она – вот и портреты принес.
Ты же сама просила – устало сопротивлялся Юрий Семенович.
Речь шла о двух портретах – Ленина и кого-то слегка помельче, на круглых фанерных листах, которые он принес как-то с первомайской демонстрации в качестве досок для раскатывания теста. Тогда он вошел в переднюю возбужденный, довольный собой.
Ты с ума сошел, всех хватают и тебя за такую чушь могут…- причитала Мария Иосифовна, но дело было уже сделано.
Потом с досок была отмыта бумага с портретами вождей, и долго еще, до самой войны, на них раскатывали тесто.
Такое время, такое время, а ты на трибуну полез!
Выделили – парторг и директор. Понимаешь, почему-то я решил, что их кандидатов действительно надо обсуждать.
<Странно, - думала она, - ведь всегда был нормальным - недоверчивым и остерегающимся неосторожного слова человеком!>
Действительно, странно повел себя Юрий Семенович. И не наивность это была, а какая-то страсть осознать или прощупать правду, соединенная с отсутствием представления о неограниченности политической наглости. Житейской наивности или чрезмерной доверчивости в нем не было, но питал он к политической деятельности некоторый пиетет, взращенный на дореволюционной мечте о демократии. Поэтому-то и <купился> , как говорится, на эту наживку. Ничего удивительного! Даже такой искушенный в нюансах политических интриг человек, как Бухарин, поверил в прекращение околотронной резни.
В первый же день следующей шестидневки (в то время выходным был каждый шестой день – революционеры всегда отмечают приход к власти сменой календаря) парторг и директор с утра заперлись в директорском кабинете. Им было ясно – скоро последует вызов в райком <на ковер>, и нужно было найти оправдание случившемуся.
Юрий Семенович так никогда и не узнал, что именно они там говорили, <на ковре>. Но, по-видимому, оба единодушно сказали, что он никакая не контра, а просто со странностями человек, и чего-то там может не понял, может сказали даже, что он, мол, просто дурак. Скорее всего говорили они, что и на старуху бывает проруха, что Юрий Семенович очень дисциплинированный и опытный работник, предан Советской власти и согласен с ее решениями и волей нашей партии… Думали ли они о том, что и их могут <взять> за <укрывательство>? Навряд ли, но это не имеет значения. Не следует требовать от людей подвигов, хотя им в нашей жизни всегда было место.
Началась жизнь в ожидании дальнейших решений и санкций. Но Юрий Семенович все так же ходил на работу и возвращался с нее домой, и все так же функционировали дирекция и парторганизация, выпускались проекты, выполнялись планы. И постепенно ощущение угрозы отошло на второй план, а потом и вовсе пропало.
Никто не знает, почему его не тронули. Может решили не омрачать первые выборы такой явной нелепицей. Кто-то, просто слышится этот голос, сказал: <Изолировать его в этот момент было бы неправильно. Всегда успеем это сделать>. По этой же причине, по-видимому, и директора с парторгом не тронули. А потом все и забылось за более важными делами.

У нас во дворе в доисторическом моем детстве не считалось неприличным пригрозить: <Вот я скажу, куда следует> . В то время, да и не только в то, сосуществовали две точки зрения, две морали: мораль человеческая, и мораль <общественная>, выгодная только самому начальству. И часто, даже в очень неожиданных ситуациях, человеческая мораль побеждала. Мы все и живы поэтому.