ТРИ ГОДА ОТ СУМЫ ДО ТЮРЬМЫ

Записала Оксана Сергиево-Посадская со слов Виктории Фрэй

Рассказ украинской женщины, записанный 8 февраля 2005 г. в Остине, штат Техас

О том, что Вика-парикмахер попала в тюрьму, я узнала случайно из телефонного разговора. Я вспомнила миниатюрную женщину, которая называла всех «зайками» и с энтузиазмом сажала плодовые деревья во дворе нового дома, где жила вместе с дочерью-подростком от первого брака и мужем-американцем. Что случилось? Как помочь? На следующий день после того, как друзья освободили Вику под залог, я навестила ее и выслушала ее трехчасовой рассказ. Кто прав и кто виноват, не нам решать, но я передаю этот рассказ в сжатом виде в надежде на любую поддержку русской общины. Моя собеседница пожелала назвать свое настоящее имя и дать номер своего телефона: (512) 653-2081.

Меня зовут Виктория Матяш, в замужестве – Фрэй. Я из Одессы. Жизнь моя на Украине была размеренная, нормальная. Я работала парикмахером-стилистом в крупном центре стоматологии и косметологии. У меня была своя квартира. Не могу сказать, чтобы я была богатой, но на жизнь, на еду, на частных преподавателей ребенку мне хватало. Единственное, чего мне не хватало, это полноценной семьи. По совету и примеру своих подруг, которые обрели семьи, я обратилась в международное брачное агентство, через которое завязывалась переписка. Ко мне приезжало шесть человек из разных страны – мы знакомились, пытались найти общий язык, все были неплохие люди, но я не хотела торопиться и продолжала искать.

28 ноября 2001 года мне впервые написал Вэйн, мой будущий муж. Письма мне понравились – открытые, добрые, хорошие. Через два месяца он приехал в Одессу на десять дней, и все эти десять дней были великолепными. Он сделал мне предложение и оставил необходимые документы. Я раздумывала месяц. Вэйн писал каждый день мне и моей дочери, обещая всестороннюю заботу. Через месяц я стала оформлять документы. Вэйн посылал мне деньги и настаивал на том, чтобы я бросила работу, но я продолжала работать до последнего дня.

Я получила визу невесты, и мы поехали на интервью в Варшаву, где нас встретил Вэйн. После интервью мы провели несколько прекрасных дней в Варшаве, и 24 октября 2002 года прилетели в Америку, в Остин. Сначала все было хорошо. Вэйн взял отпуск, что-то показывал, что-то рассказывал. С одной стороны, было тяжело так резко поменять свою жизнь, с другой стороны, конечно, интересно. Первое время он покупал продукты, но ни на что другое денег не давал, хотя мне и нужно было только на какие-нибудь женские мелочи, о которых неудобно спрашивать мужчину. Тысяча долларов, которые я привезла с собой, быстро таяла. Кроме того, я стала замечать за Вэйном сильные перепады настроения.

Свадьбу мы запланировали на 14 декабря, день рождения моей дочери, которой исполнялось 15 лет, но за несколько дней до предполагаемой свадьбы разразился скандал из-за пустяка (я опоздала из магазина на ужин, хотя ужин был готов и стоял на столе, ходила я в магазин пешком за 3 км), и свадьба отменилась. Я собралась возвращаться на Украину и у меня уже были билеты, когда Вэйн меня отговорил, ссылаясь на то, что все происходящее – естественные трудности первого времени совместной жизни. 6 января 2003 года мы расписались без свадьбы.

Все обещания, данные до свадьбы, остались на словах. Медицинская страховка, курсы английского языка, оформление водительских прав, русское телевидение, уроки бальных танцев, которыми занималась в Одессе моя дочь, – ничего этого не было. На многое можно было бы закрыть глаза, но жить без медицинской страховки и страховки на машину просто невозможно. Мало того, Вэйн никогда не давал мне деньги в руки и с каждым месяцем сокращал расходы на продукты. В марте он совсем перестал покупать продукты, и мы сидели буквально с пустым холодильником. Что мне оставалось делать? Стараться заработать самой, хотя права на работу у меня еще не было: делала стрижки, но этого, конечно, не хватало… Через шесть месяцев я пошла мыть чужие дома.

Хорошим эпизодом была покупка дома, хотя поначалу я была против. Мы искали дом вместе с мужем. Мне было важно, чтобы был приусадебный участок, потому что я люблю возиться с землей. Переехали мы 1-го ноября 2003 года.

Тем не менее, когда дело касалось лично меня и моей дочери, помощи от мужа не было, даже когда мы болели. Я переболела воспалением легких, дней десять не вставала с кровати, лечилась сама привезенными таблетками. Моя дочь перенесла гнойный отит также без должной медицинской помощи. Я не буду рассказывать, как сама ставила пломбу в зуб, как спасала ребёнка от воспаления мочевого пузыря, как выпрашивала очки, зрение у дочери упало. Много унижений и оскорблений мы перенесли. Прошлым летом в Одессе у нас обеих обнаружили целый букет болезней на почве продолжительного стресса, отсутствия медицинской помощи и недоедания.

Когда мы вернулись из Одессы, Вэйн подарил мне на день рождения долгожданную собаку, и мы съездили с ним на несколько дней отдохнуть. Это было для нас обоих счастливое время, но был еще один, менее приятный сюрприз. Оказалось, что теперь с нами будет жить взрослая дочь моего мужа от второго брака. (Нужно сказать, что я четвертая жена Вэйна). Однажды она уже гостила у нас раньше, и из этого не вышло ничего хорошего. Это будет важно в дальнейшем.

Иногда муж исчезал, оставляя нас без машины и без денег. Последний раз это случилось 27 сентября 2004 года, и на следующий день мне пришли документы на развод. После этого Вэйн отключил мой сотовый телефон, и я потеряла всех своих клиентов. Кроме того, поскольку почта вынималась и счетов я не видела, у нас отключили и электричество. Мы жили со свечами и камином, и спали под тремя одеялами. Еды нам по-прежнему не хватало. К настоящему времени я вешу 46 кг по сравнению с 61 кг в том году, когда я приехала в Америку

17 октября 2004 состоялся “temporary order”, временное имущественное урегулирование перед окончательным разводом. Мой адвокат по каким-то причинам защищал меня очень плохо: мне, с несовершеннолетним ребенком на руках, предлагалась сумма 00, из которых 0 я должна была выплатить за машину, и все! Я отказалась подписывать бумагу.

Вторичное разбирательство уже с другим адвокатом привело примерно к тому же результату. Причем одна свидетельница, как ни странно – наша соотечественница, дала ложные показания, как будто у меня здесь были любовники, как будто я приехала только ради гражданства, как будто я никогда не готовила (у меня есть кулинарная квалификация, и я очень люблю готовить) и как будто в нашем доме всегда был беспорядок. Как такое может быть, что русская женщина топит русскую женщину? Второй адвокат просил хотя бы дать нам медицинскую страховку, но и в этом было отказано. Что самое ужасное, я пришла с переводчиком, но переводить запретили. Я волновалась, не понимала вопросов, мой адвокат напрасно просил позволения хотя бы перевести мне вопросы… После этого разбирательства мне пришлось обратиться в приют за помощью, потому что я не знала, что мне делать и как жить дальше. Я была физически и психологически измождена.

10 февраля (с.г.) мне полагалось окончательно выехать из дома, поэтому в воскресенье, 6-го февраля я попросила нескольких знакомых помочь мне перевезти вещи в гараж-хранилище. Список вещей был одобрен моим адвокатом. Я была с одним из знакомых, когда приехала полиция. Вместо того чтобы дать объяснения, у меня потребовали документы и спросили, что я здесь делаю. «Переезжаю!» – говорю я. Мне объявили, что я арестована за то, что якобы била своего мужа. Никакого ордера на арест мне не показывали, а просто заломили руки, надели наручники и отвезли прямо в тюрьму.

Позже оказалось, что меня обвиняют в жестоком обращении с падчерицей, хотя мы уже два месяца жили раздельно. Дело в том, что за неделю до моего ареста, согласно имущественному регулированию, дочь моего мужа должна была вывозить из дома свою мебель. Когда она приехала с помощниками, я сразу же стала звонить друзьям, чтобы не остаться без свидетелей, и один человек действительно приехал чуть позже. Как я говорила раньше, отношения с падчерицей у нас не сложились, а с разводом обострились еще больше, я просто с ней не разговаривала и старалась держаться от неё подальше, а то, что я ее побила до синяков, – это ложь. Причем жалобу подали только спустя неделю, изменив даты и мою фамилию на девичью, чтобы дело не пошло как семейное разбирательство. Я считаю, что все это было подстроено.

Меня привезли в тюрьму. С меня сняли обувь и свитер – не положено, а там страшный холод, и персонал ходит в куртках. Изо рта идет пар. У нас есть представление, что нары деревянные. Там они были каменными. В боксе каменные стены, каменные нары на высоте двух и где-то трех с половиной метров и загородка-туалет. Ни матрасика, ни пледа, ничего. И на этих нарах, в холоде, полуодетые – женщины. Женщины на вид опустившиеся с подбитыми испитыми лицами, но выяснять, кто был кто, по какому делу, – было не до того. Я была в шоке. Я не понимала: за что? что будет дальше?

Хорошо, что у меня есть друзья. В тот же день меня выпустить не могли, потому что было воскресенье и некому было принять решение, но друзья обещали мне по телефону, что на следующий день заплатят залог и обязательно заберут меня. Но я не знала, как дожить там даже до завтрашнего дня… Иногда заключенных выпускали в общий зал с пластмассовыми рядами стульев. На ночь нам выдали кусок материала вроде мешковины. В полтретьего ночи меня вызвали на оформление документов. Первыми вопросами были: какое сегодня число, какое сейчас время года и тому подобное. Выслушав мою историю, женщины-полицейские очень мне сочувствовали. На следующий день меня даже не загоняли в бокс и дали что-то вроде пледа, чтобы укрыться…

Меня выпустили вечером в понедельник 7 февраля. Суд назначен на 23-е марта. Я не знаю, как нам с дочерью жить дальше. Возвращаться на Украину? Но я потеряла и свою работу, и клиентов. А моя дочь после трех лет учебы в американской школе не сможет поступить ни в один институт, потому что учебные программы сильно отличаются. Оставаться здесь? Сейчас меня приютили друзья и ищут мне адвоката, но муж делает все, чтобы меня депортировать. Он звонил и в INS, и в посольство. Работа у меня, в лучшем случае, появится только через месяц.

Я ничего не прошу. Я просто хочу, чтобы люди узнали мою историю. Я чувствую, что у меня нет никаких прав, что со мной могут делать, что угодно. Да, я иммигрант, но я живой человек. Я хочу жить и хочу хорошей жизни для моего ребенка. Думаю, нельзя меня за это осуждать.