БРАК

СТРЕЛА - Ольга Черенцова

«Те чувства – загадки.

Я знаю одно:

Я любил»

Владимир Набоков

Каждую ночь мучили одни и те же звуки: ветка дерева стучала по крыше, подражая скрипу двери, шуршали сухие листья, будто кто-то шёл по дорожке, и проносилась по переулку машина.

Ледяная луна вплывала в окно и освещала портрет на стене. Глядя на него, Дэвид с горечью думал, что та Джейн, на которой он женился, навсегда осталась в прошлом, как и беспощадно уничтоженные ею старые фотографии. Вытравливая из памяти всех свой прежний не нравившийся ей облик, она развесила по дому новые снимки, на которых притягивала к себе взгляды игривым, несвойственным ей ранее выражением черничных глаз. «Ты не находишь, что я лучше выгляжу, чем десять лет назад?» – спрашивала она, вызывая в нём испепелявшую его ревность. Он знал, что преждевременно постарел, обрюзг, и видя, как она, бросая вызов возрасту, расцвела с годами, ему мерещилось, что его принимают за её отца.

«Тебе не мешало бы похудеть», – критически замечала она.

«Разве во внешности дело?» – робко возражал он.

«Нет, конечно. Но, согласись, что привлекательная внешность облегчает жизнь», – говорила она, сладко потягиваясь после бессонной ночи. – «Ты не против, если я немножко поваляюсь?»

Пока она дремала, чему-то невинно улыбаясь во сне, он льнул глазами к её молодому телу, обвитому узором платья, любовался пробивавшимся золотистым пушком на коленях, любимой впадинкой на шее, куда ронял он, целуя её, свои слёзы. И с болью думал, что всё это уже принадлежит не ему.

Хлопнула дверца машины. Не глядя на часы, он мог сказать, что было далеко за полночь. Мысленно прошёлся вместе с ней по дому, предугадывая каждое её нерасторопное движение: споткнулся о порог, случайно смахнул с журнального столика газету и, мурлыча популярный мотив, под который она плясала на дискотеке, упал на диван. Он знал, что её мгновенно сразит сон, а утром она будет лгать, что, дескать, задержалась у подруги, увлеклась, забыла позвонить. «Разве я не имею право встречаться с друзьями?! По крайней мере, они меня не пилят, как ты!» – маскировала она атакой свою вину.

Она бродила по первому этажу, гневно постукивая высокими каблуками туфель по паркету. По шуму, которым она, не беспокоясь, выдавала, как поздно вернулась, он понял, что она была расстроена. Что-то со звоном упало на пол, рассыпаясь на осколки стекла, и он, встревоженный, поспешно вскочил. Накинул халат, неуклюже запутавшись в темноте в рукавах, и, шлёпая задниками тапок по лестнице, помчался на подмогу.

Она сидела на корточках на кухне, собирая остатки стакана, и по её ладони текла струйка крови, падая алыми точками на шахматный линолеум.

– Ты не сильно порезалась? – всполошился он. И, пока она капризно ныла, что он зря пришёл, усадил её бережно на стул, аккуратно налепил на ссадину пластырь и тщательно всё подмёл.

– Зачем ты встал? – продолжала она ворчать. – Я бы сама справилась.

– Ты могла порезаться ещё больше. Ты слишком много выпила, – сказал он, поздно спохватившись, что его замечание вызовет шквал протеста.

– Ну вот, – разозлилась она, – опять одни упрёки! Я абсолютно трезвая! Даже с друзьями нельзя повидаться. Сразу бог знает в чём меня подозреваешь!

Она раскачивалась на стуле, как заведённая кукла, и он быстро подхватил её, боясь, что она упадёт.

– Дышать мне не даёшь, душишь заботой, – вдруг расплакалась она.

– Хочешь я сделаю кофе? – предложил он, не смея спросить, что случилось.

– Ничего я не хочу! Оставь меня в покое! – крикнула она и, рыдая, уронила голову на колени.

– Не стоит расстраиваться, всё утрясётся, – он нерешительно её обнял, зная, что она тотчас его оттолкнёт.

– Ах, – выдохнула она с отчаянием, – ты ничего не понимаешь. Я ненавижу свою жизнь.

Утром он встал пораньше, чтобы успеть до пробуждения Джейн сбегать в кондитерскую и купить на завтрак её любимые булочки с корицей. Её машина была виновато придвинута к стене гаража, чтобы утаить от него вмятину на левом крыле, и на её сидении валялся обрывок бумаги с записанным на нём номером телефона. Он поспешно отвёл глаза, не поддавшись соблазну прочесть таинственное имя, и выехал на улицу, разворошив колёсами жухлые листья.

Чёрнильная кошка, прытко увернувшись от машины, перебежала дорогу, и пронеслись в голове слова Джейн, верившей во все приметы: «Это не к добру». Медленно покатил по переулку, приветливо кивая косившим траву соседям, и, свернув за угол, влился в поток автомобилей на шоссе. «Вечно ты плетёшься, как черепаха», – каждый раз придиралась Джейн, – «водишь, как старик». Он никогда не спорил, понимая, как раздражает своей неторопливостью, методичностью, излишней осторожностью, и шутливо с ней соглашался, вызывая этим новый взрыв недовольства: «Тебе всё смешно! С тобой совершенно невозможно разговаривать!»

«Может, нам стоит пойти с кем-нибудь посоветоваться. С психоаналитиком. Столько есть всяких специалистов», – несмело заикнулся он как-то. Она тотчас отсекла, крикнув, что не собирается обсуждать интимные подробности жизни с посторонним человеком.

«С какой стати мне к кому-то обращаться! У меня нет проблем! Это ты всем недоволен, вот ты и иди!»

Он часто копался в прошлом, пытаясь разобраться, в какой момент всё круто изменилось, и, как ни гнал от себя правду, знал, что недолгий счастливый период закончился в тот день, когда она бросила своего первого мужа и ушла к нему. Терзали воспоминания о том, как они преступно встречались, воруя короткий час, как она влетала в его дом после работы, на ходу расстёгивая пуговицы платья и предупреждая: «В семь мне точно надо уходить, иначе он что-то заподозрит». Он вдыхал аромат её цветочных духов, смешанный с морским запахом, которым пропитывалась её одежда, пока она стояла за прилавком в рыбном отделе, и знал, что, несмотря на вбитые в него с детства устои и правила, готов был расплатиться любой ценой за эту запретную, украденную, влившуюся наркотиком в его кровь любовь.

«Давай поженимся. Тебе не придётся тогда ходить на эту ужасную работу», – предложил он, наконец, измученный редкими встречами, изменой, отравлявшей их свидания, и виной перед её мужем, которого он, невзирая на сжигавшую его ревность, жалел. Она охнула, изумившись, и радостно проверещала, что немедленно к нему переедет и будет преданной, заботливой женой в благодарность за всю его щедрость.

«Ты не поверишь, но ему абсолютно ничего не надо, лишь бы перед телевизором торчать и смотреть баскетбол», – жаловалась она на первого мужа. – «Я так устала. Всё висит на мне. Он такой ленивый, такой скучный, не то что ты. Ты же у меня просто чудо!» Он с болью смотрел на часы, неумолимо отнимавшие её у него скоростью стрелок, и изводило воображение, рисуя её в постели с тем, к кому она спешила домой. «Ну хорошо, ещё полчасика», – сдавалась она. Набирала номер телефона и слагала в трубку фальшивую историю о том, как навещает заболевшую подругу. Он осыпал её поцелуями, дразня невидимого соперника, и, пока она, игриво от него отстраняясь, плела сеть лжи, задыхался от избытка чувств, представляя, как позже, выторговав ещё целых тридцать минут, услышит во время объятий: «Ты мой единственный, мой любимый». Меньше всего предполагал он тогда, что, как в кривом зеркале, увидит себя двойником её одураченного мужа и также будет ворковать её голос по телефону спустя много лет, оправдываясь, что задерживается у друзей и поздно вернётся.

– Доброе утро, Дэвид, – приветливо улыбнулась ему владелица кондитерской. – По тебе можно время проверять: ровно в восемь на пороге. Завернуть те же булочки? Я отложила четыре штуки.

– Вот спасибо. Джейн их так любит. Ещё прихвачу три эклера, хотя вообще-то не стоило бы, – он шутливо погладил себя по взгорью живота.

– Брось ты! Один раз живём, – рассмеялась та.

Он огляделся, зная, что увидит знакомую до мелочей сцену: бывшего сослуживца Билла с семьёй, скучающую чету пенсионеров с отпечатком долгой, проведённой вместе жизни на лицах, соседку Лизу с детьми, уплетавшими хрустящие вафли. И врезалась мысль, что он выпадает из общей благополучной картины и вынужден жить под ежедневным страхом, что кто-то ненароком подглядит за его браком в замочную скважину.

– Привет, Дэвид! – пробасил Билл, засовывая в рот кусок бекона. – Как дела? Как Джейн?

– Всё в порядке, – преувеличенно бодро откликнулся он. – Ты-то как?

– Всё то же: дела, заботы, – Билл шумно отхлебнул кофе из чашки и спросил, правдивы ли слухи, что в компании, где работает Дэвид, грядут сокращения.

– Да, только и разговоров об этом.

– Думаю, тебе не стоит волноваться. Тебя уже не раз миновали увольнения, – успокоил Билл.

– Никогда не знаешь, что может случиться, – вздохнул Дэвид, вспоминая, как Джейн горячо уверяла накануне свадьбы, что они всегда будут неразлучны и никто ей не нужен, кроме него.

Расплатился за покупки и поехал домой, предвидя, что застанет Джейн в гостиной с включённым на полную мощность радио, и как она не шелохнётся, притворяясь, что не слышит, как он входит.

– А вот и я! – возвестил он в дверях и, надеясь растопить её мрачное, изводившее их обоих настроение, сообщил, что купил её любимые булочки.

Она коротко поблагодарила и сказала, что не голодна и не стоило беспокоиться. Её волосы густыми нечёсаными прядями падали на плечи, серыми кругами усталости были обведены глаза, и он, не выдержав, спросил, чем она подавлена.

– Ничем, – отрезала она.

– Ты хочешь от меня уйти? – вырвалось у него.

Она изумлённо взглянула на него, заволакивая агатом глаз, и обвинила, что, видимо, он сам собирается её бросить, раз спрашивает.

– Ты же знаешь, как я тебя люблю, – глухо сказал он. – Я чувствую, что ты ко мне остыла.

– Если ты хочешь развода, так и скажи. Я могу уйти хоть сегодня, – ополчилась она.

–Ты не так меня поняла. Я беспокоюсь. С тобой что-то происходит. Ты постоянно раздражена. Это во мне дело?

– При чём тут ты! – отмахнулась она и повторила то, что говорила накануне: – Я ненавижу свою жизнь!

– Почему? У тебя всё есть: дом, деньги. Ты ни в чём не нуждаешься. Дочь твоя выросла, с ней всё в порядке. Мы все тебя любим…

– Ты опять, как заигранная пластинка! – оборвала она. – Разве только в этом счастье?

– Что же тогда тебя мучает?

– А вот всё то самое, что ты сейчас перечислил. Те самые деньги и блага, которыми ты так дорожишь. Тошнит меня от них.

– Неужели было легче, когда ты работала в супермаркете? – растерялся он.

– Было! – крикнула она. – Тогда была надежда на лучшее, а сейчас нет! Мне уже сорок и чего я добилась?! – И махнула рукой, обрывая дальнейшие объяснения.

Захлестнула жалость к ней, и он ринулся утешать, доказывая, что она расцвела с годами, стала краше и ярче, и он гордится ей как никогда.

– Неужели ты не понимаешь, что всё ухудшаешь своим благородством? – прервала она. – Ведь я же тебя всё время унижаю. Самой хочется, чтобы ты меня заставил замолчать.

– Иногда мне кажется, что ты меня ненавидишь, – пробормотал он, оглушённый её признанием, и увидел в её глазах своё убитое отражение, сгорбленно сидевшее на диване.

– Я не тебя ненавижу, а себя, – устало вымолвила она.

В его памяти, как перед приговором, пронеслись кадры их жизни, вместив в секунду десять лет, и остановились на том дне, когда он вошёл без предупреждения в ванную после скомканных, вырванных у неё ласк и застал её в слезах на коленях на полу. Он мгновенно прикрыл дверь, отгораживаясь ею от того, что избегал обсуждать даже с самим собой. Она появилась через некоторое время, посвежевшая после принятого душа, и легла, обнажённая, рядом с ним, зная, что уже выполнена обязанность и нет необходимости набрасывать ночную рубашку, чтобы не вызвало её молодое, подтянутое тело у него желание. И те же мысленные кадры перенесли ещё на несколько лет назад, когда не приходилось, умоляя её, выклянчивать миг любви. «Я устала», – ворчливо отнекивалась она теперь и плотно закутывалась в одеяло, как в спасавшие от его настырности доспехи. – «Мы же на той неделе этим занимались». И, пока он, цепляясь за момент призрачного наслаждения, страстно шептал, как жаждет её и никому не отдаст, холодное сияние луны, падая на её лицо, выдавало страдание в её глазах.

– Ты по-прежнему меня хочешь? – спросил он как-то и замер в ожидании услышать заведомо известный, успокаивающий ложью ответ.

– Конечно, – притворилась она. – Я просто устала.

– Но ты же никогда не хочешь.

– По-твоему, только в этом проявляется любовь?

– И в этом тоже.

– Тебя послушать, так только на постели построен брак. Я не могу, как ты, круглосуточно этим заниматься. Меня никогда секс не интересовал, я вполне могу без этого обойтись.

И ему неловко было возразить, что он ей не верит. Каждый раз наблюдая, как она идёт по проходу между столиками в ресторане, покачивая бёдрами и улыбаясь глазевшим на неё мужчинам, как кокетливо вибрирует её голос, когда заигрывает с официантом, в нём рождалась мысль, которой он сам стыдился, что Джейн изначально не испытывала к нему никаких чувств. Обманывая себя, что любит его, она искала того, кто помог бы ей найти силы уйти от первого мужа.

Вечером ветер содрал с деревьев остатки поржавевших листьев. Болотные тучи замазали катившееся вниз солнце, и где-то вдали угрожающе загремело, оповещая о грозе. Дэвид прошёлся по всем комнатам, проверяя, закрыты ли окна. Включил телевизор узнать, нет ли угрозы смерча, и, пока дикторша скороговоркой перечисляла, что делать в случае опасности, с беспокойством думал о том, как Джейн, благоухая дорогими духами, выйдет из спальни, небрежно сообщит, что отправляется навестить очередную подругу и не успеет вернуться к ужину.

Прямо над домом молния разорвала пополам небо. Упал стеной ливень и мгновенно залил озером переулок. Он с тревогой представил, как она, невзирая на непогоду, прыгнет в машину и помчится, подзадоривая себя бешеной скоростью, с какой всегда летела по городу, не боясь полицейских.

Она вошла в комнату, и он, опережая её враньё, предупредил:

– Ты собиралась в гости. Будь осторожна, когда поедешь. Обещают смерч.

– Я никуда не еду, – удивила она и пристроилась рядом, поцеживая вино из стакана. – Ты не возражаешь, если мы закажем что-нибудь на ужин? Лень готовить.

– Конечно, – оживился он, – что ты хочешь?

– Мне всё равно. Ты вроде любишь китайскую кухню.

Он позвонил в ресторан, и, пока радостно по буквам диктовал заказ плохо понимавшему по-английски официанту, вклинился второй линией женский голос и потребовал её к телефону. Она скрылась с трубкой в спальне и, разрушая всплеск надежды, что они проведут вечер вместе, долго шушукалась с крадущим её собеседником.

– Они сейчас привезут, – отчитался он, когда она вернулась. Она была возбуждёна разговором, загадочным, как и она сама, и он с грустью осознал, что совсем её не знает, несмотря на прожитое вместе десятилетие.

– Мне так неловко, – пролепетала она, – но я должна заскочить к Луизе. Помнишь её? Мы вместе работали в Крогере. У неё там всякие неприятности. Я быстро вернусь. Ты начни без меня, а я через часок приеду и подогрею. Не возражаешь?

– У тебя кто-то есть? – в упор спросил он.

– Что ты имеешь в виду? – смутилась она.

– Я имею в виду другого мужчину.

– Какая чепуха! У меня много друзей!

– Скажи мне правду, – взмолился он, хотя сам не знал, хотел ли слышать эту правду.

– Мне нечего сказать, – избегая его взгляда, сказала она, – ты вечно меня в чём-то обвиняешь. Мне просто тошно торчать в этом доме. Ты же не хочешь никуда ходить. Ты вечно занят. Кроме твоей работы тебя ничего не интересует.

– Это неправда. Это ты не хочешь никуда со мной ходить. Ты меня стесняешься.

– Боже мой, – всхлипнула она, – что ты такое говоришь. Ты явно собираешься меня бросить.

Он обнял её и заверил, что всегда будет о ней заботиться и никогда не покинет. Она вытерла залитое слезами лицо и заискивающе спросила:

– Ну так мне можно пойти к Луизе? Честное слово, я скоро вернусь.

Через полчаса приехал с заказом подросток, обёрнутый в широкий, непромокаемый плащ. Он что-то пролопотал на коверканном английском и благодарно улыбнулся щёлочками угольных глаз в ответ на чаевые. Дэвид отнёс пакет с едой на кухню, налил вина и, усевшись на прежнее место перед телевизором, вперился невидящим взглядом в белокурую, улыбчивую дикторшу на экране, уверявшую всех, что опасность миновала и можно спокойно продолжать прерванный ужин в семейном кругу – в том самом кругу, которого он был лишён.

– Надо что-то делать, – обратился он в пустоту.

Он знал, что Джейн подталкивает его своими частыми отлучками к решению, какое не в состоянии была принять сама. То же самое она делала много лет назад, когда, не имея храбрости разорвать свой первый брак, ждала, что кто-то осуществит это за неё. Он представил, как она собирает вещи, хлопает дверью, покидает дом, напоминавший о ней рядом опустевших вешалок в шкафу, и понял, что не может её потерять и предпочитает тянуть эту муку до бесконечности.

«Это же самообман, иллюзия, а не любовь», – подумал он и тут же возразил сам себе: – «Она страдает, от беспомощности так себя ведёт. Если я её брошу, ей станет хуже». – И ответил себе, что хуже будет, если ничего не изменится.

Опять закрутились те же кадры, вытаскивая на свет эпизоды прошлого, прикрытые нежеланием проникнуть в суть, и вновь вернули в тот день, когда он обнаружил Джейн в ванной.

«Я всю жизнь что-то искала, себя искала», – с горечью произнесла она, – «себя изводила и других. Вот так ничего и никого не нашла. Не сумела». Он не стал докапываться до смысла и убедил себя, что это временный бессвязный бред, вызванный опьянением после встречи с друзьями, и что стекавшие по её щекам слёзы не имеют к нему никакого отношения. И внезапно до него дошло, что, оттягивая неизбежный разрыв, он черпал в обладании ею уверенность, что их любовь жива. Чем больше она сопротивлялась и замыкалась в себе, тем яростней он требовал от неё того, к чему она давно охладела – в этом он видел единственную, связывающую их нить.

«Ну почему так получилось?» – в который раз задал себе точивший его вопрос и вспомнил, как однажды вырвалось у неё откровением:

«Ты даже не представляешь, как невозможно себя переделать. Я так устала от себя самой».

По переулку проехал автомобиль, увязая колёсами в глубоких лужах, и подбросил секундную надежду, что это она. Он быстро встал, отодвинул занавеску на окне, пытаясь пробиться взглядом через муть за стеклом, и мелькнули на прощание огни свернувшей за угол машины. Стрелки часов соединились на изогнутой двойке, пугая, что она попала в аварию, или задержал её полицейский за превышение скорости, и он понял, что уже не заснёт. Встал и побрёл на кухню сварить кофе.

Дождь стих, пробарабанив последними каплями по крыше. Не спеша расползались тучи, и перерезал их остриём родившийся месяц. Телефон упрямо молчал, и подкрался страх, что она решила к нему не возвращаться. Он положил руку на трубку, размышляя, стоит ли позвонить ей на мобильник, и, пока раздумывал, впорхнул неожиданным звонком её голос.

– Я приеду только к утру. Такая гроза, мне лучше переждать, – строгим голосом сказала она, словно он был виноват перед ней.

– Где ты? – спросил он.

– У Луизы. Я же тебе говорила. Ну, я пошла, пока, – и исчезла, увиливая от следующего вопроса, на который не было ответа.

«Отпусти меня», – услышал он её мольбу, – «у меня не хватает смелости уйти первой».

Он выпил кофе, вымыл чашку, протёр её полотенцем и отправился назад в спальню, где будильник продлил стрелками его страдания до утра. Лёг в кровать, укрылся одеялом и, уставившись в потолок, стал ждать.