ДЕДЫ ВОЕВАЛИ

Борис Немировский

v18 мая вся Европа отмечает День освобождения от нацизма. На следующий день, 9 мая, европейцы празднуют День ЕС, так что, если всяческие российские «говноньюсы» будут показывать, как в Европе «праздничным салютом отметили День победы» – не верьте. Для европейцев 8 мая – не праздник, а день поминовения погибших.

Для меня это тоже – день поминовения. Моя большая семья, как и многие другие семьи, очень сократилась в результате Второй мировой войны. Многие из моих родичей по материнской линии легли навечно в землю Бабьего Яра, многие родственники по отцовской линии умерли в блокадном Ленинграде, многие погибли в других местах – как я уже сказал, семья у меня большая, еврейская, мы родством по очень дальним линиям считаемся, для меня троюродный брат и четвероюродная сестра – родня.

Но тех, кто погиб, я знаю (увы, не всех!) лишь по именам, а вот дедушек и бабушек своих знал, когда они были живы. Большинство из них (точнее, большинство дедушек и примерно половина бабушек) воевали в ту войну против нацистов, так или иначе – с оружием в руках. Знаю, как минимум, одного, прошедшего войну во флоте, командовавшего батареей береговой обороны в Крыму – в том самом Крыму, который Гитлер в своих мечтах видел немецким, а Путин теперь объявил российским. Этот дед дослужился до звания капитана второго ранга и у него было множество наград. Помню, отец привозил меня к нему в его однокомнатную киевскую квартиру в районе Дворца Спорта – каждый раз мой почти полностью ослепший дед сидел на диване и одну за другой грубыми, заскорузлыми пальцами скручивал детские соски: у него была мизерная пенсия, но родное советское государство милостиво позволяло таким калекам заниматься частным промыслом. За каждую соску мой дед-ветеран, орденоносец и боевой офицер флота, получал по полкопейки… Я помню, уже тогда, будучи ребенком, я никак не мог понять этого парадокса, а ни дед, ни отец мне этого не объясняли.

О другом моем деде по отцовской линии, моем родном деде, мне всегда было очень тяжело говорить. Он умер до моего рождения и меня назвали в его честь. И он тоже во время войны носил форму и ходил с оружием – но его боевого пути я не знаю, слышал лишь, что служил он… в заградотряде. Зная сегодня о том, что делали в войну заградотряды, я боюсь, что этого деда мне следует, скорее, стыдиться – но я этого не знаю. От него не осталось ни орденов, ни медалей, ни погон, он умер очень рано, оставив мне на память только свое имя – Борис. Я – Борис Григорьевич, мой отец – Григорий Борисович, дед тоже был Борис Григорьевич. Судя по тому, что мой отец вспоминает о своем отце с любовью – я надеюсь, что его не коснулся позор заградотрядовца. Судя по тому, что его жена, моя бабушка Софа, Сура Мордковна Немировская, всегда плакала, глядя на его фотографию – я надеюсь, что он не был плохим человеком.

Есть еще много моих дедушек и бабушек (еще раз – семья у меня большая, еврейская, родством мы считаемся гораздо ближе, чем это привычно), воевавших в ту войну или пахавших, надрывая здоровье, в тылу, но лучше всех я помню двоих из них: деда Сеню, Самуила Исааковича Медвинского, отца моей матери, и деда Леву, Леона Яковлевича Спектора – который, по сути, мне вообще не родственник. Муж тетки моей матери. Именно он меня и вырастил, именно он воспитал меня так, что украинский язык и идиш я почитаю своими родными, именно он – мой дедушка, мой деда, а бабушка Аня, Хана-Лея Нухимовна Лернер, тетка моей матери – моя любимая навсегда бабушка.

Трудно представить себе людей более различных, чем мои дедушки, Семен и Лева. Дед Сеня – удалой «еврейский казак» по Бабелю. По его фронтовой биографии можно писать десяток приключенческих сценариев. Он выжил на Белостокском выступе, он трижды (!!!) бежал из плена, причем один раз, по слухам, отравив охранников в лагере. Он провоевал на самой что ни на есть передовой и дошел до Берлина – более того, он оставался в этом самом Берлине вплоть до 1946 года, начальствуя над лагерем военнопленных (местных мобилизованных к концу войны фольксштурмистов – солидных дядек с пивными животами, бауэров, попавших в последние дни войны «под раздачу»). В дочку одного из этих военнопленных он совершенно феерическим образом влюбился и под этим соусом… отпустил своих «подопечных» по домам. Как он сам после этого не попал под пресловутую раздачу – ума не приложу, но в победной неразберихе – не попал. Хотя и на зазнобе своей не женился: освобожденный бауэр-папаша, взяв ноги в руки, вместе с семьей поспешил слинять в американский сектор – и трудно его в этом винить. Дед Сеня даже пытался их отыскать уже в 90-х, я каким-то образом пытался ему помочь, но не вышло.

Дед Лева был абсолютно законопослушным и ни на что не претендующим «тихим евреем». До войны он работал водителем кареты «Скорой помощи», с первых дней войны автоматически превратился в водителя военного автомобиля – сначала грузовик, потом – его любимый «додж ¾», на котором он возил всяческое армейское начальство. Это не значит, что мой дед был «штабной крысой» – пришлось ему возить и бесстрашного генерала Болдина, державшего в самые первые дни войны оборону от прорвавшихся в Украину немецких танков, и совершенно уже оторванного, легендарного «ненормального армянина», полковника Тер-Гаспаряна. Он скакал с ним на своем «додже» по минным полям на передовой, отстреливался от немецких разъездов, вылетев за линию фронта, но мне он об этом никогда – НИКОГДА – не рассказывал. В его изложении это было спокойно, скучно и прозаично. А узнал я о том, как это в самом деле было из воспоминаний маршала Жукова, писавшего и о Болдине, и о Тер-Гаспаряне, но естественно, упомянувшего о моем деде-младшем сержанте одним лишь словом: «водитель, кажется, Спектор».

Дед Сеня всегда был мастером в искусстве выживания. Дед Лева – крайне законопослушным конформистом. У обоих были маленькие пенсии: дед Сеня в последние годы СССР торговал автозапчастями на рынке, а дед Лева орал на него: «Ты хочешь обмануть ГОСУДАРСТВО?!» Дед Сеня поднял бОльшую часть семьи и уехал в Израиль, где до конца жизни не желал сидеть сложа руки – работал, консервировал огурцы и помидоры и продавал их окрестным владельцам овощных лавок: не потому, что денег не хватало, а потому, что ему было скучно сидеть на одном месте. Дед Лева, пройдя войну, опять превратился в водителя «Скорой», отработал до пенсии и ушел на нее, посвятив остаток жизни родной-любимой жене и мне, неродному любимому внуку.

Когда дед Лева и дед Сеня собирались вместе на наших больших семейных праздниках (а паче – на 9 мая), они, сидя за столом, всегда пели дуэтом. Дед Сеня очень любил фронтовые песни, но зачастую по-фронтовому же их менял и корежил – подозреваю, что КВНовская жилка у меня именно от него. От него я услышал, как «в темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь, и от детской кроватки тайком к лейтенанту сбегаешь», от него я узнал, что «когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, то всякий на ..уй Сталина пошлет!» Он имел на это право – он открыто, громко презирал всю эту громогласную хренотень, которая неслась с экранов телевизоров и из радиоприемников на 9 мая (к слову, уже в начале 2000-ных именно он объяснил мне разницу между «гвардейской» и «георгиевской» лентами, рассказав, что «георгиевская» лента, которой ныне обмотали всю Россию – суть отличительный знак предателей-власовцев).

Он не переживал, что я, пацан, спою эти тексты, например, в школе, а вот дед Лева переживал. Услыхав подобные песнопения, он умолкал и заводил либо украинские песни, до которых оба были куда как охочими, либо пел что-нибудь на идиш. Тут дед Сеня пасовал, так как песен на идиш не знал, за исключением нескольких наиболее известных. При этом дед Лева, тихий и скромный пенсионер, боявшийся хоть полслова сказать поперек власти, всю свою жизнь оставался верующим иудеем и в сталинские времена его отводили в синагогу с завязанными глазами, чтобы в случае чего, ежели поймают, он не смог рассказать чекистам, где именно проходило Б-гослужение. Это была их общая черта – крайнее, бойцовское упрямство. Правда, проявлялось оно по-разному.

Была и еще одна общая деталь: ни у одного, ни у другого не было того множества наград, которое привычно видеть у нынешних, в большинстве липовых «ветеранов». Не было «иконостасов», не было «груди в крестах». У деда Сени наград было побольше (среди них – даже медаль «За отвагу», фронтовой «солдатский орден»), у деда Левы – поменьше. Дед Сеня, несмотря на отчаянную храбрость, вряд ли мог рассчитывать на награды: к сбежавшим из плена относились подозрительно, да и характер у него был неуживчивый. У деда Левы характер был уживчивый, но кто там вспомнит о каком-то водителе? При этом оба считали, что сколько заслужили, столько и имеют. Когда на 40-летие Победы им в военкоматах вручили по ордену «Отечественной войны II степени», дед Сеня молча спрятал коробочку в шкаф. Дед Лева принес ее домой и отдал мне, а я повесил орден ему на пиджак и сказал: «Вот, деда, теперь и ты – орденоносец!» (это был его первый и единственный орден). На что мой дед как-то грустно ответил: «Какой же я орденоносец? Я – орденопросец!» Героем он себя никогда не считал.

8 мая я поминаю всех своих, родных и неродных, дедушек и бабушек. Погибших, умерших в эвакуации, умерших после войны. Я целую, пусть лишь только мысленно, тех совсем немногих, кто жив.

9 мая, в День Победы, я пью за своих дедушек – деда Леву и деда Сеню. Надеюсь, ТАМ они больше не спорят друг с другом, а сидя за Б-жьим столом, вместе поют. Фронтовые песни, украинские песни, песни на идиш. Даст Б-г, когда-нибудь мы свидимся.