МАРЧЕЛЛО

Людмила Штерн

Такую погоду только врагу пожелать. Уже восемь дней небо, скрытое рваными тучами, обливается слезами. Днём и ночью колкий ледяной дождь барабанит по крышам палаток, то есть, по нашим головам. Единственное желание – заткнуть уши и заснуть, пока мир не осветится солнцем. Но как заснуть, когда нестерпимо хочется есть?

Из–за погоды отменены маршруты, и мы, изнывая от безделья, валяемся в набухших от воды палатках. Одежда и спальники отсырели, костёр разжечь, и то проблема. Молчит “Спидола” – сели батареи. Повыть бы на луну, но где её взять?

Нас – пятеро. Начальник отряда Валя Демьянов, геофизик Лёша Рябушкин, биолог Сеня Егоров, радист и шофёр Миша Буль и я – коллектор и чертёжник. Демьянов с Булем режутся в дурака. Егоров, бесстыдно фальшивя, исполняет “Ах, никогда я так не жаждал жи – изни–и!”. Лёша Рябушкин решает вслух кроссворд.

– Ядовитое насекомое из девяти букв по горизонтали!, – кричит он – Семён! Кто у нас здесь биолог, в конце концов?

– Да, отвяжись ты! – прерывает арию Егоров. Секунда молчания, и вновь раздаётся его омерзительный вой: – Жизнь отсыре–ела, молодость прошла–а…

– Заткнись! – рявкает Валя Демьянов.

Всё это происходит в глухом карельском лесу, в ста пятидесяти километрах от районного центра Шелтозеро, занюханного “посёлка городского типа”. Однако в нашем, воспалённом от сырости и скуки, воображении он представляется Бродвеем, Лас-Вегасом, Пикадилли… Там – соблазны: амбар, в котором дважды в неделю крутят кино, и сельпо с изобилием водки, частика в томате, хомутов, банок с лярдом и портретами вождей. Прибавьте к этому почту, чайную с тёплым пивом и дом культуры – “танцы с 8-и до 12-ти.” Что ещё надо человеку, затерянному среди мошки и комаров в непроходимых карельских “джунглях?” Впрочем, до Шелтозера не добраться – сломалась экспедиционная полуторка.. В такие дни полагается беспробудно пить, но… как продолжает выть Сенька Егоров – “спирт истощился, молодость прошла –аа…”

Трижды в день Миша Буль вызывает базу:

– “Канарейка, Канарейка” – я – “Рысь”. У нас жратва на исходе. Когда прилетите?

– Погода хреновая, сплошной туман, – хрипит рация, – а насчёт жратвы не придуривайтесь, у вас манной крупы до Нового года хватит.

– Какие, воще, в мире новости?

– Четвёртая мировая война на исходе, – острят с базы, – а как там Циля Наумовна?

– Ещё два дня голодухи, и мы из Цили сделаем бифштексы, – грозит Валя Демьянов.

Циля Наумовна – трёхмесячный поросёнок, подарок нашему отряду от начальника экспедиции. Она розовая, как пастила, с нежным, влажным пятачком и белыми ресницами. Точёные копытца напоминают туфельки на высоком каблучке. Когда у Цили хорошее настроение, она уютно и ласково хрюкает. В такие минуты обаяние её безгранично. Но если Циля Наумовна не в духе, она устраивает истерику, моментально превращаясь в вульгарную хамку – злобно визжит и яростно топает на месте копытцами.

– Ну и стерва, точь в точь, как моя первая супруга, – заявил как-то Миша Буль, – так бы и пристрелил на месте.

По замыслу начальника партии, мы должны взрастить Цилю для отвального пира в день окончания полевых работ. Но Циля стала членом семьи, а шашлыки из родственников не делают даже каннибалы .

Однако решив пощадить Цилю, мы встали перед проблемой – куда её девать? Родись Циля Наумовна волком или тигром, мы, закончив полевой сезон, отпустили бы её на волю.

Но избалованная неженка не выживет в суровых карельских лесах, набитых медведями, змеями и волками. Отдать какой-нибудь бабке в Шелтозере? Так зарежет же на ноябрьские или под Новый год.

– Что делать с Цилей, когда настанет пора уезжать? – пристаём мы к Вале Демьянову.

– Чёрт её знает, – пожимает плечами начальник отряда, – будем решать проблемы в порядке их поступления.

Пока что Циля Наумовна, в отличие от нас, не мёрзнет, не скучает, а целые дни спит, забравшись в спальный мешок.

– Господи, хоть бы метеорит на голову свалился, всё веселее, – ворчит Лёша Рябушкин. Его роскошные усы пожухли – Алексис плохо переносит дискомфорт.

На десятый день обстановка накалилась. С базы радировали, что нам пришла “куча писем”, но доставить их невозможно, по крайней мере, ещё три дня… От манной каши всех мутило, в глубинах душ расцветали бутоны злобы и отвращения друг к другу. Чтобы разрядить обстановку, Сеня Егоров принял героическое решение накормить нас рыбой. Пять часов проторчал со спиннингом на озере под проливным дождём и вернулся без единой рыбёшки. Я же, как дурак с мытой шеей, в предвкушении ухи выдраила чугунный котелок. Миша Буль умудрился развести костёр и начал скакать через него, изображая индейского шайтана. В процессе ритуальной пляски из его кармана вывалилась в огонь единственная наша колода карт. Назревал скандал…

… И вот тут-то в нашу жизнь вошёл Марчелло. Точнее, его внесли. Раздался протяжный свист, и из тумана проявился лесник Захаров с баулом. Он частенько наведывался к нам с гостинцами – то зайца, то тетерева притащит в обмен на стакан спирта.

– Спаситель! Родной ты наш! – запричитал Миша Буль. Но Захаров даже “сдрасьти” нас не удостоил. Он поставил на землю свой баул и вытащил из него буханку чёрного хлеба. Буханка шевельнулась, пискнула и оказалась медвежонком.

– Сукины дети матку пристрелили, – гудел Захаров, – Так что надо выходить сироту…

Мы работаем в погранзоне и знаем, что “сукины дети”, это бесящийся от скуки начальник заставы со своей командой. Жаловаться на них некому.

Медвежонок, скуля, спрятался за захаровский сапог.

– Господи, где ж ему молока – то взять? – сказал Валя, – до ближайшей коровы сто пятьдесят километров.

– А “НЗ” – выпалил Буль. – Молока сгущённого десять банок, да кило полтора сухого.

¬- Так это же “НЗ”! Напомнить вам, что это значит? Только в самых крайних обстоятельствах… Например, в случае мировой катастрофы!

– А у парня не мировая катастрофа? Мать пристрелили, ни дяди, ни тёти, ни одной близкой души на свете.

– За распатронивание “НЗ” я схлопочу строгача, – отрезал Валя Демьянов, – и, повернувшись ко мне, процедил: – И не сверли меня осуждающим глазом… Но голос его дал слабину.

Я взяла медвежонка на руки. Он был шоколадного цвета с белой звёздочкой на загривке. Вот он зевнул, зажмурил блестящие бусины глаз и обнажил нёбо. Оно было не розовым, а чёрным, как у злой собаки. Я потрогала сухой шершавый нос, На ощупь он напоминал кожаный мяч. Когда медвежонок лизнул мою руку, показалось, что по коже провели тёркой.

– Ладно, будите Цилю, – проворчал Валя, – познакомим её с кавалером.

В то время нашим самым любимым киноактёром был Марчелло Мастрояни, и медвежонка назвали Марчелло.

У нас было полно бутылок с сосками – мы держали в них пробы воды. Я развела сгущёнку тёплой водой и накормила Марчелло. Сгущёное молоко произвело на медвежонка сильное впечатление. Он явно объелся, засопел и уполз в мой спальник. Добудились его на следующий день.

Мне был выдан новый спальный мешок, а старый превратился в “марчеллино логово”. Оно утвердилось в моей палатке, рядом с раскладушкой…

Нельзя сказать, что у меня был богатый опыт общения с медведями. На воле я встречалась с ними всего два раза, и эти встречи не оставили радужных воспоминаний. В прошлом году, в той же Карелии, мы чуть не перехали медведя, дрыхнувшего поперёк проезжей дороги. Мы возвращались ночью из маршрута, и вдруг фары машины выхватили из непроглядной тьмы валяющуюся фигуру. Миша Буль со все силы тормознул и стал сигналить… Никакого впечатления.

– Пьянчуги чёртовы! Счас задавил бы как червя… –- заорал Буль, выскакивая из кабины. Он подбежал к лежащей фигуре, наклонился и вдруг отпрыгнул, влетел в машину и дал полный “назад”. – Медведь!!!

Просёлочная дорога. Ни направо, ни налево пути нет. Мы медленно двинулись вперёд. Не доезжая метров трёх до медведя, Лёша вытащил двухстволку и, открыв дверь машины, пальнул вверх… Никакого впечатления.

– Может, он мёртвый? – спросила я.

– Хрен он мёртвый! Просто хмеля нажрался, пьяная скотина, – уверенно сказал Егоров, – Давай, Лёшка, пали!

После третьего “залпа” медведь поднялся и, пошатываясь, убрался с дороги. Нет, он не убежал в лес, а рухнул досыпать в придорожную канаву. На машину он даже не взглянул…

Второй раз я столкнулась с медведем “один на один”. Мы с Валей Демьяновым кончили съёмку, набрали образцов и, возвращаясь на базу, наткнулись на роскошный малинник. Казалось, что веткам не под силу удерживать бархатистые ароматные ягоды, и они клонятся вниз. Мы скинули рюкзаки и углубились в малинник с разных сторон. И тут я услышала громкое чавканье и сопенье.

– Валька! Ты случайно не в Букингемском дворце воспитывался?

Валя не отвечал и продолжал чавкать, даже как-то прихрюкивая. Я обеими руками раздвинула кусты и увидела… бурую лапу с чёрными длинными когтями. Лапа обнимала ветки и когти конвульсивно двигались, словно в порыве страсти…

Случись эта встреча на олимпийских играх, я бы выиграла золотую медаль в беге на длинную дистанцию. Владелец этой лапы не мог не учуять моего присутствия. Вероятно, он просто решил, что я не достойна его внимания…

А Валя Демьянов пасся в малиннике на другой стороне дороги. Он никого не видел и ничего не слышал…

Итак, я превратилась в марчеллину мамашу. Стоило мне проснуться и спустить ноги на пол, как Марчелло вылезал из спальника, ложился на брюхо, обхватывал мою ногу и тащился за мной, пока не получал своей бутылки со сгущённым молоком. Хотя наши запасы вскоре пополнились свиной тушёнкой и рыбными консервами, Марчелло этими деликатесами не интересовался. Он оказался вегетарианцем, и его любимыми блюдами оставались манная каша и сгущённое молоко. Получив свою бутылку, он валился на спину, обхватывал бутылку передними лапами, а задними подталкивал её в пасть. От умиления у меня глаза не просыхали…

Знакомство наших питомцев произошло на лужайке перед палатками. Лёша Рябушкин принёс на руках Цилю, а Миша Буль – Марчелло. Их опустили на траву поблизости друг от друга, и “дети” замерли, словно от шока. Через несколько секунд оба пришли в себя. Циля упёрлась ножками в землю, нагнула голову и так пронзительно завизжала, что с деревьев в панике разлетелись птицы. Марчелло уселся попой в траву, угрожающе поднял обе лапы и оскалился, произнося странные звуки, вроде “ухр…рыхр…аррх”. Во избежание инфарктов мы поспешили разнести их по палаткам.

Однако на другой день любопытство превозмогло страх. Марчелло и Циля почти одновременно выползли из своих цитаделей и стали прогуливаться вокруг, как бы не замечая друг друга. Наш биолог Сеня Егоров сказал, что их надо кормить одновременно, желательно из одной миски. Мы подняли его на смех, но знаток фауны и флоры оказался прав.

Миша Буль навалил миску манной каши и поставил её на полпути между Цилиной и Марчеллиной, (то есть, моей) палаткой. Он сказал, что соблюдение равного расстояния между их жильём – очень важный психологический момент, потому что ни у Марчелло, ни у Цили не будет оснований претендовать на чужую территорию. В то же время, не ущемляется ничьё достоинство…

Марчелло и Циля, учуяв любимый запах, устремились к миске навстречу друг другу. При этом они несколько раз оглянулись, проверяя, надёжна ли у них защита. Защита была что надо – мы с Булем страховали Марчелло, Егоров с Лёшей Рябушкиным – Цилю Наумовну. Приблизившись к миске оба издали несколько нервных, но вполне дружелюбных звуков. Циля хрюкнула, Марчелло сказал “а-ах”, оба чуть не столкнулись носами и уютно зачавкали… У меня до сих пор хранится фотография этой первой трапезы.

Через неделю их было не разлить водой. Они вместе гуляли по лесу, впрочем, никогда не удаляясь далеко от палаток. Лёша построил им что-то вроде детской горки. На одной стороне он набил калабашек, чтобы легче вскарабкиваться, а другую отполировал “до блеска.” Циля оказалась умнее – она забиралась по калабашкам и съезжала по гладкой стороне. Балбес Марчелло пытался вскарабкаться по гладкой доске, срывался и скользил назад. Но, забравшись, скатывался по калабашкам и пищал, отбивая бока.

Иногда он вёл себя довольно коварно. Дождавшись, пока Циля заснёт в тёплой весенней луже, косолапый разбегался, пытаясь перепрыгнуть через неё. Нарочно или нечаянно, он приземлялся прямо на Цилины бока. Она вскакивала и, оглушительно визжа, устраивала одну из своих знаменитых истерик. А иногда они дремали, прижавшись друг к другу, и Марчелло, проснувшись, облизывал Цилины уши.

… К началу осени Циля Наумовна превратилась в пухленькую барышню. Она была ласкова, игрива и легкомысленна. Марчелло вытянулся и возмужал. Вставая на задние лапы, он дотягивался до моих плечей. С поблескивающей на солнце шерстью, холёный и мускулистый, он был необычайно хорош собой. Но… злопамятен, упрям, не признавал авторитетов… Меня он считал своей неотъемлемой собственностью. Никто не смел подходить ко мне ближе чем на два метра. Даже его “крёстные родители” Валя, Лёша, Семён и Миша. Он следовал за мной по пятам в маршруты и норовил влезть в машину, когда я уезжала на день в Шелтозеро. Остальных Марчелло терпел, но нежностей не допускал. Нет, он не кусался, но когда его хотели погладить, раздражался, мрачнел, скалился и раскатисто произносил букву р -р -ррр.

Мы надеялись, что этот вздорный характер – естественные издержки подросткового возраста…

С Цилей они не ссорились, но и детские игры были забыты. Каждый жил сам по себе. Кормили мы их по-прежнему вместе, и они вели себя, как вежливые соседи в геологической “коммуналке.”

Полевой сезон подходил к концу. Через неделю нас должны были вывезти на вертолёте в Петрозаводск, а мы так и не решили, что делать с Марчелло и Цилей. И тут произошло событие, поставившее под угрозу само марчеллино существование. К нам в партию пожаловал начальник экспедиции Коля Воронов. Он приехал проверить полевые дневники, выпить и пообщаться. В отличие от нас, заросших и запущенных, одетых, в зависимости от погоды, то в майки, то в ватники, Воронов прибыл в синем костюме, белой нейлоновой рубашке (что в то время считалось шиком) и малиновом галстуке. И окутан был он терпким запахом одеколона “Шипр.” Знакомясь, начальство фамильярно потрепало медведя по загривку. Марчелло за короткую свою жизнь чужих людей в глаза не видел, и этот нарядный, душистый человек ему не понравился. Он сморщил “кожаный” свой нос и глухо заворчал. Воронов от неожиданности отпрянул, но тут же устыдился своего испуга и снова протянул к медведю руку. Марчелло поднялся на задние лапы, обнажил верхние дёсна с частоколом острых зубов, потом развернулся и быстро ушлёпал в мою палатку. Словно от греха подальше.

Воронов привёз десять бутылок спирта – “на всю оставшуюся жизнь”, а также сайру, сардины, воблу, колбасу “сервилат”, свежие огурцы и помидоры. Буль наварил котёл щей и спёк картошку. Ожидался царский ужин.

Обычно наши “дневные” трапезы происходили за столом, сколоченным лесником Захарычем в начале полевого сезона. Но ужинали мы всегда вокруг костра, спасаясь от мошки, гнуса и комаров.

Я расставила на куске брезента алюминиевые миски и кружки, разложила вороновские гостинцы, толстыми ломтями нарезала хлеб и позвала народ “к столу”. Мы уселись по-турецки вокруг костра. Вечер выдался прохладный и ясный, небо украсилось звёздными узорами, над нами повис “гоголевский” месяц. Даже теперь, спустя целую вечность, я вспоминаю о таких вечерах , как о самых счастливых часах моей жизни.

Только мы хлебнули “по первой”, сделали “надкус” на бутербродах и приготовились слушать сплетни из центра, как Коля Воронов страшно закричал и начал валиться вперёд, головой в костёр. Мы успели его подхватить и только тут заметили Марчелло. Он стоял на задних лапах за Кoлиной спиной, словно оцепенев, и на когтях его передних лап повисли обрывки белой нейлоновой рубахи. Эта картина до сих пор стоит перед моими глазами, как застывший кадр…

Через секунду Марчелло, угрожающе ворча, опустился на передние лапы и заковылял прочь.

Лёжа на животе, Коля тихонько стонал. Его рубаха на спине казалась разрезанной, словно бритвой, на четыре ленты. Сама спина от плечей до поясницы была прочерчена кровавыми бороздами. Мы промыли их спиртом и радировли на базу. Они сказали, что высылают за Вороновым вертолёт, – повезут его в петрозаводский госпиталь вкатить антибиотики и сделать прививки от столбняка.

“А вашего ублюдка чтоб немедленно пристрелить” – этим коротким приказом база закончила разговор и отключилась.

За неимением обезболивающих средств мы влили в Колю полстакана спирта, и, когда его вносили в вертолёт, он ушёл в глухую несознанку…

Всю ночь я просидела у костра, прикуривая одну сигарету от другой. Марчелло улёгся рядом, уткнулся шершавым носом мне в колени и сладко засопел. Я почёсывала его за ухом и, бормотала как заведённая: “Что делать? Что же с тобой, дураком, делать?”

Под утро из палатки вылез Валя Демьянов.

– Вот что, мать. Сгоняйте с Булем к Захарову. Он вроде как крёстный отец нашего балбеса. Пусть съездит с вами на лесопилку, может там его пристроите… В качестве сторожевой собаки… А это леснику в качестве борзого щенка.. И Валя “отстегнул” бутылку спирта.

Захарыч отнёсся с пониманием к нашей драме и благородно отказался от спирта: “Ребятишек на лесопилке побалуем”.

“Ребятишки” с лесопилки – трое отсидевших от звонка до звонка уголовников – не проявили ни малейшего энтузиазма. И бутылка их ничуть не вдохновила.

– Ручно-ой и ла-асковый, сторожить вас бу-удет”, – удачно скопировал моё нытьё Федька Сорока. – А жрать ему надо? Так что, мамзель, на спирте далеко не уедешь.

После долгой торговли согласились держать медведя за тридцать рублей в месяц (что составляло треть моей зарплаты), и деньги на бочку вперёд за три месяца. Очередную получку мы должны были получить уже в Ленинграде, но Демьянов приказал всем вытряхнуть карманы, и девяносто рублей мы по сусекам наскребли.

На следующий день, погрузив Марчелло в полуторку, мы отправились на лесопилку. Он отнёсся к своему переезду с поразительным безразличием и простился со мной, как с посторонним человеком. Может быть, он был глубоко обижен, но медвежья гордость не позволяля ему высказать своих чувств? Я же “не просыхала” всю обратную дорогу…

Через неделю мы свернули лагерь и улетели в Петрозаводск, где нам предстояло около месяца заниматься “камералкой.” Цилю Наумовну мы забрали с собой и на это время поселили в снятом для нас доме. Мне было поручено найти для неё постоянное пристанище, и я его нашла…

Как-то по радио, в утренних новостях, диктор рассказывал об экспериментальной петрозаводской школе, прославившейся на весь Советский Союз своими передовыми методами преподавания. Её директор, человек со странной фамилией Круг, был доктором педагогических наук. Этот факт сам по себе являлся чудом из чудес – доктора педагогических наук обычно не подходят к школам на пушечный выстрел – зарплата там, прямо скажем, символическая…

Чудесный доктор Круг добился редких для школы привилегий. У них было несколько гектаров земли и оранжереи, в которых ученики что-то выращивали и скрещивали, обсерватория и биостанция, где жили представители животного мира от ящериц и змей до павлинов и пингвинов. Пингвины, точнее, один пингвин, был подарен школе исследовательским судном “Товарищ” по возвращению из Антарктики…

Я позвонила на радиостанцию, узнала адрес школы и уже через час постучалась в кабинет доктора Круга. Сергей Петрович Круг не видел никаких препятствий на пути усыновления юной свиньи. Он только поморщился, услышав её утрированно еврейские имя и отчество.

– Циля Наумовна? Вам не кажется, что это звучит несколько одиозно? Ей больше подошло бы имя Машка… Марья Ивановна, если угодно.

– Почему вы считаете, что для свиньи естественно быть Марьей Ивановной, а не Цилей Наумовной? – спросила я, и мой невинный вопрос поставил Круга в тупик.

– Мы назвали её в честь Цили Наумовны, главного бухгалтера Северо-Западного геологического управления, – решила я открыть тайну Цилиного имени. – От неё зависит регулярность наших зарплат и премий.

Красавица – Циля произвела в школе фурор. Сергей Петрович обещал со временем выдать её замуж и сообщать регулярно о перепитиях её судьбы. Мы всем отрядом пришли в школу попрощаться с Цилей, и Валя Демьянов прочёл десятиклассникам лекцию о геологическом строении северной Карелии…

“Баба с возу – кобыле легче”, – прокомментировал Цилин отъезд грубиян Рябушкин…

А мне не давали покоя мысли о Марчелло. Ведь отдав его в случайные руки, я, по сути, предала своего питомца. Нечистая совесть мучила и терзала меня…

Промаявшись неделю, я снова явилась к доктору Кругу и рассказала ему о Марчелло. Сергей Петрович обещал подумать и попросил зайти через два дня.

– С одной стороны, медведи, волки и рыси не входят в программу нашей биостанции. Кормить их дорого, держать небезопасно. С другой стороны, иметь в школе медведя соблазнительно… И дети будут в восторге… Везите сюда вашего Марчелло.

Валя Демьянов, дай Бог ему здоровья, разрешил арендовать четырёхместный ЯК на шесть лётных часов, якобы для “дополнительной аэрофотосъёмки”. И с пилотом договорился, чтобы тот никому ни гу-гу о странном пассажире…

ЯК – не вертолёт, ему нужна взлётно-посадочная полоса. Мы приземлились около порта Стеклянный, в шести километрах от лесопилки…

Хозяев дома не было. Марчелло сидел в ошейнике на цепи, обмотанной вокруг ствола корявой сосны. Увидев меня, он вскочил на задние лапы, рванулся и захрипел. Я распухла от слёз, пока распутывала эту чёртову цепь. И у Марчелло глаза были на мокром месте. Впрочем, возможно мне и показалось…

Он исхудал, шерсть торчала тусклыми клочьями, на загривке запеклась кровь. Видно ударили его чем-то острым…

…Я выросла в интеллигентной ленинградской семье, училась музыке и французскому языку, и мат слышала только проходя мимо пивных ларьков. В экспедициях ни геологи, ни работяги “при дамах” не матерились, в те времена филологические вольности были не в моде… И я до сих пор удивляюсь, откуда взялся блистательный набор матерных ругательств, который я изложила хозяевам лесопилки в записке, засунутой под дверь их лачуги…

…Весь год я получала от доктора Круга письма о житье–бытье наших питомцев. Цилю вся школа обожала. Её выдали замуж, и она была матерью пятерых поросят. Назвали их в нашу честь Валькой, Лёшкой, Сенькой, Мишкой и Людкой… А Марчелло доставлял одни неприятности. Круг жаловался, что у него непредсказуемый и вздорный характер. Иногда целыми днями не ест, лежит неподвижно в загоне, словно в глубокой депрессии. А то грозно рычит и не подпускает кормящих его ребят, с которыми накануне играл. В последнем письме Сергей Петрович сообщал, что держать его на биостанции стало опасно, и он отправил его в ленинградский зоопарк…

На следующий день я помчалась в зоопарк. Служащий показал, в каких клетках находятся прибывшие недавно медведи. Двое из них были тёмно-бурыми, с гораздо более тёмной шерстью, чем у Марчелло. А третий – шоколадный, с белой звёздочкой на загривке. Он сидел в углу клетки, глядя в пространство.

– Марчелло, – позвала я. Он мельком взглянул на меня и снова отвёл глаза…

– Марчелло, малыш, подойди поближе, ну, пожалуйста, вспомни… Марчелло, мальчик мой…– бормотала я. Подходившие к клетке посетители смотрели на меня, как на психопатку…

Я простояла у клетки больше часа, рассказывая Марчелло о его детстве, о Циле, и даже нашу с ним колыбельную песенку спела:

“Спят медведи маленькие, спят медведи средние…

Только самый крошечный щурит глазки – бусинки,

Он, как ты, хорошенький, и, как ты, малюсенький.”

Марчелло меня “в упор” не видел. Он отошёл в дальний угол клетки и улёгся ко мне спиной, словно отгораживаясь от назойливой мухи.

Я побежала в дирекцию проверить, правда ли этот медведь приехал из Петрозаводска. Флегматичный научный сотрудник полистал бумажки.

– Вроде бы да, но сами знаете, какой у нас бардак, могли и перепутать.

История Марчелло его не заинтересовала. Он слушал вежливо минут пять, мельком взглянул на часы и решительно встал из-за стола. Мои сентименты его явно утомили.

– Извините, у меня обеденный перерыв.

– Возможно ли, чтобы медведь не узнал свою “мамку”?

– Бог его знает… Вообще-то, у медведей хорошая память.

– А может это не он?

Научный сотрудник пожал плечами:

– Запросите Петрозаводск… А я ничем вам больше помочь не могу.

…В течение двух недель я ходила в зоопарк, как на работу. Подолгу стояла перед его клеткой, уговаривая подойти поближе. Иногда Марчелло лежал в углу, иногда раздражённо кружил по клетке. Он не обращал на меня никакого внимания, ни разу даже не отреагировал на голос… Действительно ли забыл? Или не пожелал простить? Я никогда этого не узнаю…