НИЧЕГО ОСОБЕННОГО

Виктор Каган

Алексей Чаусовский. 79 лет. Сухопар, подтянут, подвижен, рассудителен, педантичен даже. Председатель Совета ветеранов, грустно замечающий, что ветеранов все меньше и меньше. Уверен, что прожил жизнь, которая едва ли произведет впечатление на других. Прочитав его дневники 40-50-х – школьные тетради старого образца, был тронут спокойным мужеством его жизни. А он с трудом согласился немного рассказать о себе: «Ничего особенного … Нужно что-то такое, что тронет за душу многих».

А.Ч.: Мне в 41-ом стукнуло 15. Семья – почти одни женщины: бабушка, мама, мамины сестры, моя младшая сестра 12 лет и двоюродная сестра с только что под бомбежками родившимся ребенком. Двое мужчин – дяди мои – в конце июня ушли на фронт. Мы были в растерянности: Киев наводнен беженцами, уехать практически невозможно…, достали всего три билета на поезд в Полтавскую область. Маме на семейном совете сказали: «Бери детей и уезжай с ними». Oна не могла оставить бабушку и категорически отказалась. Решили, что должен ехать я как опора (15 лет все-таки, и я уже рыл под Киевом противотанковые траншеи) и две мои бездетные тети. Вот эта троица села в поезд и уехала от смерти. Все остальные остались в Киеве и погибли в Бабьем Яру. Советская власть долго замалчивала расстрелы евреев. Многие годы спустя, когда решили установить первый памятник, на нем было написано, что тут погибли военнопленные, матросы днепровской флотилии и граждане Киева.

В 1992 г., когда перед выездом в Америку у меня потребовали документы на моих родителей, я нашел в Киеве двух украинцев из нашего дома и пригласил в суд. На суде они рассказали, что в Киеве висели объявления: всем жидам явиться с документами в такое-то время на такую-то улицу для отправки куда-то. Oни видели, как вся наша семья с вещами вышла из дома, а назад никто не вернулся. Народный суд дал мне справку о том, что мои родители «считаются умершими». Когда я попросил судью об уточнении , что они погибли в Бабьем Яру, в ответ раздалось: «А вы дайте нам свидетеля, который видел, как их расстреливали». В Киеве незадолго до 50-летия расстрела в Бабьем Яру еврейские организации сумели собрать списки погибших. Вышла «Черная книга» – в ней имена почти ста тысяч расстрелянных, среди них мои родные. Через 10 лет книгу переиздали, но я никак не могу ее получить.

В.К.: В начале войны Вам было 15. Стало быть, Вы успели и повоевать.

А.Ч.: Да. Я тогда был в эвакуации в Астрахани. В 1943 пытался попасть в авиаучилище, да не взяли меня по физическим данным. В начале 1944-го пришел в военкомат, прочитал плакат: «Привет призывникам 1926 года» и заявил, что я как раз 26-го года и хочу в армию. Не из патриотизма, а от голода и отчаяния – я ничего не знал о своей семье. Я попал в Моздок в учебно-стрелковый полк, выучили меня на снайпера, а в августе я уже был в Польше на Сандомирском плацдарме в 172-ой стрелковой дивизии. Потом Германия – в составе 1-го Украинского фронта, мы обошли Берлин с юга, встретились на Эльбе с американцами, затем – марш-бросок под Прагу выручать наших братьев-чехов. Однополчане потом на встречах рассказывали жене о моих «подвигах» – тогда вспоминал, а сам никогда не придавал этому значения: была просто жизнь, работа войны.

Жена Алексея, Муся говорит: «Он же о себе на войне – никогда и ничего … Я что-то узнала только в 1975 г., когда собирались те, кто остался от его роты. Лейтенант Григорий Омельяненко – командир роты рассказывал, что однажды перед ним появился новый солдат: от земли не видно, тощий, шинель не по росту, шапка сползает, закрывая лицо. Он думает: такое пекло, а тут ребенка прислали, и говорит, пусть вернется и скажет, чтобы в другое место послали. А Алик – ни в какую. У него уже чувство мести за семью было… остался. Как-то прервалась связь со штабом во время наступления и не восстановить было: сколько ни шло человек – все погибали, потому что разрыв линии был на минном поле. Алексей уговорил: пошлите, я сделаю, я маленький, меня не видно. Прощаются с ним навсегда, не вернется ведь. Полез на минное поле с катушкой – все за ним следят – то пропадает, то исчезает. А он все сделал, приполз со своей катушкой, будто с небес спустился. И были на встрече люди, которых Алик вытащил с поля боя.

Ни о чем таком мы в доме не знали. Их было человек 11-12 на встрече, но никто о себе ничего не рассказывал – только друг о друге или лейтенант о них. А жили – у кого работы нет, у кого пенсии, кто без жилья. Алик стал теребить правительство, писать – и для кого-то чего-то, но все-таки добился …»

А.Ч.: От ранений Бог миловал. После войны попал на «отстой» в Коростень и оттуда пошел добровольцем на Балтийский флот. Оказался в Лиепае, в учебном отряде Балтфлота, получил профессию радиста и прослужил до ноября 1950 года. Чинов не заработал – начал войну ефрейтором, закончил службу старшим матросом.

В.К.: И куда подался товарищ старший матрос?

Домой – на киевские развалины. Во время войны я переписывался со своим киевским товарищем Борисом Ракитой, сейчас он в Сан-Франциско живет. Вот он как-то написал, что встретил Мусю Дубинскую. Она была лучшей подругой моей сестры и вернулась с мамой и братом из бараков разрушенного Сталинграда, куда их эвакуировали в начале войны. Затеялась переписка. Встретились мы первый раз, когда я демобилизовался, и поженились.

Сама Муся помнит их знакомство немножко иначе: «Мы перебрались в этот дом в 1934 г., и в первый день во дворе я обратила внимание – январь был – на мальчика в ушанке с торчащими ушами и тесном пальтишке не по росту и девочку в санках, обвязанную платком, вокруг много детей, а меня какая-то сила потянула к ним, но сказать я ничего не могла – эти глаза меня заворожили. Мне было шесть лет тогда … Меня было не оторвать от этих детей, и мы очень подружились. Снова встретились и поженились уже после демобилизации Алика».

А.Ч.: Она с семьей – младшим братом и родителями – жила в 6-метровой комнатушке старого дома, устроенной из ванной комнаты. Там мы и жили … Родился сын, и стало нас шестеро на шести метрах. Потом тестю дали комнату побольше – безо всяких удобств, но все-таки уже 28 метров – и мы были счастливы.

Я работал на заводе им. Артема и без отрыва от производства закончил авиационный техникум. Потом уже заочно окончил московский институт. Почти год вечерами после работы и техникума работал на стройке дома, простыл, тяжело заболел … Когда, наконец, мне вручили ордер на квартиру, и я первый раз вошел в нее, малометражку, это было счастье! Попытался поставить замок, но молоток валился из рук. Шесть месяцев провел в больнице. Это была моя первая – своя! – квартира … окнами на Бабий Яр – прямо через дорогу …

В.К.: Как у Вас отношения с советской властью складывались?

А.Ч.: Были ли обиды? Были. Об институте я уже говорил. Демобилизовался – фронтовик все же, а живи хоть на улице. После 19 лет работы на одном месте – за проходную. Я за советскую власть воевал – воевал за родину: какая ни есть, она – родина. Да, мы знали о номенклатурных дачах, больницах, льготах, пайках. Знали о том, что получаем только малую часть денег, которые зарабатываем. Но выхода мы другого не видели и о многом не догадывались. Правда, я думаю, нет страны, где всем жилось бы хорошо. А евреи такой народ, которому Богом предначертано бороться всю жизнь, пока будет существовать мир. Как говорила моя покойная теща, это удел многих евреев – крыша над головой, пища и работа. Все! И еврей должен быть счастлив.

В.К.: Назад не тянет?

А.Ч.: Не тянет. Спасибо Америке, что приняла нас и дала надежное убежище. Конечно, хотелось бы видеть идеальное государство. Но идеальных стран нет. А здесь мы имеем все, что нужно для достойной жизни.

Обычная жизнь? Да. Тысячи людей могут узнать в ней многое из своих собственных жизней. Но, как говорил Осип Мандельштам, «живущий несравним» – каждая жизнь наполнена своими болью и счастьем. Это поколение, для которого дантовы круги их судеб – «ничего особенного», вызывает восхищение и благодарность. Нам, живущим и не снившуюся им благополучную жизнь, есть чему поучиться у этих людей. Только бы они хотели и могли рассказывать о себе. А они говорят, мол, ничего особенного, кому это интересно … и уходят, уходят, унося с собой то, что мы не захотели или не сумели послушать, записать, чтобы рассказать своим детям, продолжая линию жизни семьи, поколения, народа.