СИНИЙ КРЕСТ, СИНИЙ ЩИТ

Оксана Сергиево-Посадская

Дженнифер тяжело привалилась к косяку двери в моем кабинете.

– Как ты сегодня? – спросила я вместо приветствия, оторвавшись от компьютера.

– Два сантиметра.

– А что врач?

– Говорит: будет три, позвоните.

– А схватки? – продолжала я, невольно понижая голос и округляя глаза.

– Есть немного, – буднично сообщила сослуживица (это был ее третий ребенок), – но так… нерегулярные…

– И остаешься работать? – спросила я очевидное.

Она пожала плечами и повернула разговор:

– Ты-то сама как себя чувствуешь?

– Как арбуз, – ответила я, наверное, в пятый раз за утро. Она засмеялась, потому что английское слово попадало точнее: watermelon.

– Посмотрим, как ты запоешь через два месяца, – начала предрекать Дженнифер, но тут же исчезла из проема двери, потому что за стеной в ее кабинете зазвонил телефон.

«Петь» мне предстояло в огромном бетонно-стеклянном здании сложной конфигурации с полукруглым подъездом под большими буквами «Женский Центр».

– Ночью там закрыто, – объясняла дородная без комплексов преподавательница подготовительных курсов. – Встаньте перед камерой и погладьте живот (она провела круговым движением по своему выпуклому животу), охрана вам откроет.

– А меня впустят, если я покажу на свой живот? – поинтересовался ответственный супруг.

– Нет, поставьте перед камерой жену, – посоветовала преподавательница.

Но мы приехали днем. Медсестра, катившая через холл порожнее кресло-каталку, предложила свои услуги. Не успела я с улыбкой отказаться от кресла, как глаза закрылись и я в темноте повисла на скалистых плечах мужа. Когда зрение вернулось, меня усадили и выкатили к лифтам, откуда открывался вид в многоэтажный атриум, опоясанный балконами, на дне которого располагался кафетерий. Эти детали я рассмотрела раньше, во время экскурсии по центру, и тогда же подумала, что похоже больше на гостиницу.

На нужном этаже перед приемной стойкой меня спросили о страховке. Я успела объяснить, что посылала необходимую анкету по факсу, и найти в сумке копию, и свет выключился снова. Должно быть, все утряслось, потому что следующий просвет наступил в родовой палате, где кроме нас с мужем была пока одна медсестра в синей спецовке, женщина средних лет. У нее было похожее на тесто лицо с ягодой-бородавкой над бровью; на голове – пекарская же сетка, на шее – опознавательная бирка с фотографией. После этого я не запоминала лиц.

Приготовленная больничная одежда представляла собой два просторных хлопковых лоскута, соединявшихся кнопками и завязками. Медсестра опоясала мне руку манжетой тонометра и живот – парой поясов от мониторов, на которых запрыгали сердцебиения и сокращения мышц, и приступила к вопроснику, приговаривая «Подожду тебя на спуске!» каждый раз, когда я замолкала и закрывала глаза, как будто я каталась с невидимой горки.

– Рост, вес, возраст? Курите, употребляете алкоголь, наркотики? Занимаетесь спортом? Какие лекарства принимаете? Аллергии? Семейные болезни? (Подожду тебя на спуске!) Родной язык?.. Некоторые от потрясения переходят на родной язык, – пояснила она в ответ на мое вопросительное движение. – Культурные и религиозные ограничения? Являетесь донором органов? Есть ли завещание? Кто ответственен за оплату услуг?

Когда дело дошло до подписи документов, я вполне безучастно поставила десяток своих инициалов в пробелах в мелком печатном шрифте, после чего меня, наконец, отпустили на полчаса постоять под горячим душем. Эти полчаса были последней временной отметкой, после которой время суток и время как таковое отключилось вслед за ненужным зрением. Я была на дне темного гулкого колодца, выходившего, если приоткрыть глаза, в размытое пятно полусвета, которое иногда пересекали тени людей, переговаривавшихся где-то там, снаружи.

Английский мне не отказал, даже послужил лучше, чем родной, в нужный момент, потому что понадобилось всего два слога, чтобы выдохнуть необходимое «please help», потребовавшее бы целых восемь русских, которые могли и не уместиться между схватками.

– Сейчас-сейчас, анестезиолог идет, – доносился из колодца терпеливый голос медсестры, превратившейся из мучнистой в маленькую и молоденькую: видимо, началась другая смена. Она знала, что это ложь, поскольку анестезиологу нужно было три четверти часа на формальности и подготовку; я тоже знала, потому что наш диалог повторялся десятки раз, но это никого не смущало, и диалог продолжался с небольшими вариациями со стороны медсестры и без всяких вариаций с моей.

За долгую ночь память зацепилась в двух незначительных местах, милостиво затемнив все остальное, и мне остались, подобно красному паучку у Достоевского, круглый кубик и непарный носочек.

– Ice-cube? – предлагал голос мужа после каждой потуги, после чего во рту оказывался ледяной шарик размером с вишню. И каждый раз в темноте вспыхивала соринкой эта несостыковка – «почему он круглый?» – и снова исчезала одновременно со льдом на языке.

– Вам носочек оставить? – спросила одна из двух женщин, обмывавших меня после родов, показывая промокший насквозь красный носочек. Я не поняла, что она хочет, и она опять спросила, нужен ли мне носочек. Я отрицательно покачала головой, так по-настоящему и не поняв, какое мне, сломанной и выпотрошенной, может быть дело до какого-то носочка. Но мысль уже зацепилась за первое попавшееся. Второй носок уцелел белым и сухим, и мне вдруг стало неудобно, что одна ступня сухая и в носке, а другая, обтертая влажным полотенцем, голая и холодная. Мне казалось, я просила, чтобы сняли и второй носок, но, наверное, только казалось, потому что так и оставили.

После короткого сна нашу новоиспеченную троицу переместили в послеродовую палату вроде малюсенького гостиничного номера. Так же как в родильной палате, дверь была занавешена плотной шторой для приватности и стояла кровать-трансформер с пультом управления. Напротив кровати, вырастая из стены, мельтешил плоский экран телевизора: диктор и дикторша подхватывали обрывки речи друг друга, в правом верхнем углу в дополнительном экране крутилось соответствующее видео, в противоположном углу значилось время и погода, понизу бегущей строкой сообщались показатели рынка ценных бумаг.

– Выключите, пожалуйста, – попросила я медсестру, вкатившую в комнату наш чемодан. – Это слишком… слишком мирское, – такое слово выбрало мое заторможенное сознание.

И мы снова спали: я – на кровати, обложенная подушками и укутанная в одеяло, муж – на жестком диванчике для посетителей, новорожденная американка – спеленатая, в прозрачном пластиковом подносе-колыбели, установленном на металлической тумбочке на колесах. Приходила врач-акушер в очках, с волосами в мышином хвостике, которой я обрадовалась, как солнцу. Приходила специалист по лактации. Приходил педиатр. Приходила медсестра с разноцветными таблетками в пластиковом стаканчике. Мы просыпались и засыпали опять.

В одно из таких пробуждений муж заявил, что вот сейчас умрет с голоду. На тумбочке рядом с кроватью нашлось меню, и мы заказали по телефону обед по полной программе (питание в центре было бесплатным для рожениц). Через полчаса мы оба сидели на кровати по сторонам приставного столика. Я разводила горячий шоколад, кроме которого ничего не хотелось. Спутник жизни кромсал кусок курицы в зеленой фасоли, жалуясь с набитым ртом на маленькие больничные порции. Впрочем, очистив все тарелки, заявил, что жить будет.

На другой день после традиционных визитов акушерки, педиатра, специалиста по грудному вскармливанию и еще соц. работницы (по поводу оформления документов на новорожденную) пришла и новая медсестра. Поздоровавшись и написав маркером на табличке свое имя и телефон, она спросила, между прочим, в котором часу мы собираемся выписаться.

– Но… – возразила я в тихом ужасе. Под «но» подразумевалось, что я еще не могу ни ходить, ни писать без катетера.

– Мы сами заплатим, – быстро сказал муж, зревший в корень.

– Здесь так дорого, – замялась медсестра.

– Тысяча в день? – предположил муж и, сообразуясь с выражением ее лица, продолжал набавлять: – Полторы? Две? Больше?

– Я не знаю точной цифры, – призналась медсестра, – но вроде того. Пойду-уточню, позволит ли ваша страховка остаться еще на день, – закруглила она ситуацию.

К счастью, оказалось, что позволит. Через день, отключившись от последнего проводка, вынутого из тыльной стороны запястья, и оставив еще десяток инициалов, где требовалось, мы ехали домой. Я смотрела в окно с похожим ощущением, какое бывает, когда вернешься из России, – недоверчивое удивление оттого, что пока ты был на другом конце земли, здесь ничего не изменилось и жизнь продолжалась точно так же, не замечая твоего отсутствия…

Через месяц начали приходить медицинские счета. Мы разбирали почту за кухонным столом, покрытым синей с белыми цветами скатертью. Американка спала тут же в детском автомобильном кресле.

– Сан-сан! – радостно позвал муж. – Мы выиграли в лотерею!

– Да что ты, – вяло поинтересовалась я, откладывая в макулатуру рекламу и предложения кредитных карточек.

– Ага! Два доллара! – рассмеялся он.

– Лиха беда начало, – пробормотала я, вскрывая конверт с эмблемой синего креста и синего щита. – А у меня очередное письмо от страховки.

– …купил десять билетов по доллару и вот, – делился муж. – Как ты думаешь, почему они не сделали минимальный выигрыш хотя бы десять баксов?

– Чтобы содрать с тебя восемь… – машинально ответила я, вчитываясь в послание: «Страховая компания отклонила ваше требование. Мы запрашиваем дополнительную информацию у вашего врача, чтобы установить, были ли оказанные услуги необходимы с медицинской точки зрения». Под посланием шли колонки букв и цифр, подытоженных внизу таблицы пятизначной суммой. – Бред какой – не под кустом же рожать. Опять они что-то перепутали, – сказала я, протягивая письмо.

– Все продаем и уезжаем из этой страны! – в который раз, а потому неубедительно возмутился муж, просмотрев выкладки грозящих нам платежей.

– Хорошо, я им позвоню, – вздохнула я.

Мы продолжали свое занятие молча, под посапывания нашей американки.

– И как те, которые без страховки, здесь живут? – произнес через некоторое время в пространство муж по адресу не то сорока, не то пятидесяти миллионов человек.

– Хороший вопрос, – сказала я за неимением ответа, открывая глянцевый журнал, с обложки которого улыбалось белозубое лицо очередного кандидата в президенты.