ИРИНУШКА

Анна Шишко

i(печатается с сокращениями)

Все было в прошлом… Как на той знаменитой картине. Сидят старушки у самовара в саду, чепчики, чаепитие, отчаяние… Нет, отчаяния нет. Есть только странное ощущение отторжения от чего-то важного и каждодневного и ощущение полной свободы, свободы, никому не нужной и, прежде всего, не нужной ей самой…

Крохотная комнатка под самым чердаком старого добротного дома, построенного для сотрудников Тимирязевской aкадемии. Это ее мир, мир без границ и ощущения времени. Огромный письменный стол, затянутый зеленым сукном, аккуратно сложенные в стопочки книги и журналы, старинный с инкрустацией из слоновой кости ножик, им она разрезает странички новых изданий, стеклянные чернильницы на малахитовой подставке, а между ними маленький бронзовый амурчик держит в руках стрелу. Когда-то этой стрелой было задето ее сердце, это было очень-очень давно…

* * *

…Двухэтажный деревянный дом на тихой улице в Москве. Соломенная Сторожка – милое название. Здесь живут она, ее муж Даня, его отец академик Тимирязевской сельскохозяйственной aкадемии Владимир Николаевич, его жена – очаровательная Ольга Петровна, ее сестра Зина. Утро. Дом встряхивается ото сна. Даня нежно целует ее в щеку, улыбается и бежит на улицу, чтобы сделать зарядку в лесу. Он очень сильный, белокурый, высокий, она его любит и радуется их складной совместной жизни и тому, что они живут рядом с такими замечательными, такими великими и в то же время простыми людьми – отцом и матерью Даниила.

* * *

Воспоминания, так неожиданно захлестнувшие ее, накатываются, как большие волны.

За столом Даня, Ольга Петровна, Владимир Николаевич. Лица у всех грустные. Тревога растворяется и оседает на стенах, потолке, в воздухе.”Арестовали друга Володи, академика Задонного, – как-то отреченно говорит Ольга Петровна. – Он ни в чем не виноват, но его теория… не пришлась по духу всем тем, кто наверху”. Ирочка знает, что сейчас арестовывают всех, ее родители, киевские профессора, пишут ей письма, там в Киеве по доносу посажен в тюрьму ее дядя Сергей, его жена. И для их семьи это трагедия. Когда-то в 39-м и она была арестована, но об этом старается не вспоминать. Но за что арестован великий Задонный?

Даня подходит к Ирочке, обнимает ее, потом приближается к Ольге Петровне, наклоняется, но она останавливает его резким жестом. “Вот Володя решил идти к Берии и заступиться за друга, и мы поддерживаем это решение”. Владимир Николаевич встает, Зина помогает ему надеть драповое пальто, подает шляпу, он берет трость с “незолотым” набалдашником и уходит.

Мы сидим за столом час, два, три, мучительно ожидая возвращения нашего дорогого человека, и каждый не может унять жесточайшего волнения. Знаем, что оттуда не возвращаются. За окном постепенно все ветви становятся синими, сумерки сменяются темнотой, начинает валить густой снег, и в этом снегу оказываются кроны деревьев, на подоконнике образуется белый сугроб. Вдруг дверь заскрипела, на пороге появляется заснеженный Владимир Николаевич.

“Что? О господи, ты вернулся,” – на одном дыхании произносит Ольга Петровна. Зина стряхивает с его плеч снег, берет пальто и шляпу. Прямо с порога Владимир Николаевич начинает рассказ о том, как был у Берии, как стукнул об пол своей палкой с “незолотым” набалдашником, как потребовал освободить своего друга. “Но вот, как видите, меня не забрали”.

Мы все были так счастливы, не зная, что этому счастью длиться лишь неделю. Мы пили чай, Зина испекла кекс. Даня все время рассказывал смешные истории о нашей поездке на лыжах в лес, о том, как я падала, натыкалась на деревья. Я плохая лыжница. Но тревога за академика Задонного нас не покидала. Конечно, Владимир Николаевич совершил отчаянно смелый поступок… но поможет ли?

* * *

Днем, когда я вернулась из школы, дома никого не застала. Села за тетрадки. Буквы расплывались перед глазами. Прочла у Танечки Заулиной: “У меня дома все плохо, болеют мама, брат. Но я знаю – нельзя поддаваться отчаянию…” Вдруг раздался сильный грохот, это с книжного шкафа упала бронзовая статуэтка – “Дон Кихот”, и как-то странно повисла его голова в шляпе.

Вбежала Ольга Петровна: “Дурной знак”. Даня не вернулся ни в пять, ни в семь, ни в девять вечера. Заволновались. Пришел Владимир Николаевич. Ужинать не стал. Часу в десятом постучали в дверь. Женщина на пороге… Я даже на различила лица. “Ваш сын попал под троллейбус. Отвезли в больницу, 50-ю”. Ольга Петровна побледнела. Вечером Даня умер. Без сознания пролежала неделю. Похоронили моего Даню без меня. В доме на Соломенной Сторожке воцарился траур. Жить там я больше не могла. Все напоминало мне о муже. Я попросила Владимира Николаевича похлопотать о комнате для меня, и мне дали маленькую комнату под самой крышей.

Это было страшное время. По ночам мне снился наш тимирязевский лес. Я бегу на лыжах и падаю в сугроб, а он догоняет меня, подхватывает на руки и кружит-кружит, а лыжи болтаются на резинках, как нелепые крылья.

… Я продолжала жить. Школа, ученики отнимали у меня много времени и приносили радость. Но тот тяжелый камень потери словно повис у меня на шее.

Как-то я ехала домой в трамвае, сидела у окна. Надо мной склонился морской офицер, что-то проговорил, я не расслышала. Вышла на остановке у парка Дубки. Решила немного прогуляться. Была удивительная золотая осень. Листья плавно ложились мне на плечи, солнце ласково пригревало землю, всю искрящуюся под его лучами. Я села на скамейку. Я теперь не позволяла себе вспоминать Данино лицо, не могла простить, что не уберегла его. А впрочем, что и кого мы могли тогда уберечь.

* * *

Вот мы идем по мосту через Днепр, вот он хохочет-хохочет, целует меня в щеку, а вот принес горшочки с цикламенами: с розовыми мне, а с красными – маме Ольге Петровне.

Эх, милый мой Данилка. Я смахнула слезу и услышала: “Позвольте присесть рядом с Вами?” Подняла глаза – тот же военный. Смутно вспомнила, что это он наклонился ко мне в трамвае. Я кивнула. Он представился: “Федор Игнатьевич”. Лицо открытое, глаза синие, нос немножко вздернут, против моего римского, больше похож на женский. Искра пробежала сразу. Данилки не было уже двадцать лет. Судя по форме, на которую я посмотрела украдкой, чин большой. Немножко испугалась. Он взял мою руку, поцеловал. “У меня тяжело болеет жена, она в 50-й больнице. Вот я и езжу этим маршрутом уже вторую неделю. У вас такое лицо, такая осанка. Прошу прощения, нельзя не восхититься…”

“Жена, жена?!” Но он мне понравился сразу, что-то родное и близкое было в его взгляде и голосе. Федор Игнатьевич проводил меня до дома. Попрощались.

В декабре пришло письмо из Киева. У мамы случился инсульт. Я взяла в школе отпуск за свой счет. Уехала. Отца уже не было, он умер пять лет назад. Приняли с братом решение, что маму буду окончательно выхаживать в Москве. Постепенно мы со знакомым врачом Виктором Ивановичем поставили ее на ноги.

Федор Игнатьевич не появлялся, а я все чаще вспоминала о нем. Впереди маячила старость, о любви думать не хотелось, но рядом должен был находиться близкий человек.

И вот в мае месяце я вышла на балкон, облокотилась на поручень, внизу бело-розовый сад посылал благоуханье своего цветения. Яблони и сливы. И вдруг я увидела Федора Игнатьевича, он стоял, прислонившись к березе, и курил. Наши взгляды встретились, обожгло чем-то томительно-страстным.

Федор Игнатьевич взбежал по лестнице, и я услышала сильный долгий звонок. Мама удивилась. Соседка Лида опередила меня, открыв дверь.
“О, адмирал! – удивленно ахнула она. – Вы к кому?” Федор Игнатьевич вежливо поклонился ей, вошел и стиснул меня в объятьях. Лида отпрянула, а я, ошеломленная, попыталась освободиться, но, видимо, все мое естество не желало этого, и тело, размякнув прильнуло к его телу.

Так вместе мы и вошли в комнату. “Это мой давний знакомый”. “Федор Игнатьевич”, – щелкнув каблуками сапог, проговорил он. И начались долгие счастливые и трудные годы нашей любви и встреч, украдкой или в открытую, я тогда не понимала. Мама потихонечку стала ходить по комнате, начала возвращаться подвижность левой руки. По субботам и средам, когда Федя приезжал, мы выводили ее на улицу. Высокий и статный, мой адмирал выносил инвалидную коляску, и мы ехали в тимирязевский лес, болтали обо всем. Оказывается, Федя очень любил Киев и до войны жил там у тетки.

Мы взахлеб говорили с Федей о музыке, об истории, о реставрации Киево-Печерской Лавры, о путешествиях. Федя служил после войны во Владивостоке, а я до него ездила каждый год летом в Крым. Рассказывала о своих путешествиях по Крыму, о Гурзуфе, Ялте, о Никитском Ботаническом саде, о маленькой комнатке у моря, которую снимала у хозяйки с непривычным именем Эжени.

Решение пришло неожиданно. Ехать, не откладывая. Сейчас, в этом году, в августе. Мама посмотрела на Федю и спросила сразу нас обоих: “А как же я?” “Вы с нами”. Она стала возражать, но наш адмирал не терпел возражений. Мама не знала о том, что у Феди, прикованная к постели, дома лежала жена. Мы не говорили об этом, нам было стыдно. Но сиделка согласилась остаться с женой Федора Игнатьевича. И мы двинулись в путь. С Федей было легко. На станциях он покупал нам горячую картошку и малосольные огурчики, журналы, пирожки, жареную рыбу и арбузы. Маме было семьдесят. Но она рядом с моим любимым ничего не боялась. Когда приехали в Симферополь, он ловко сгрузил коляску, вынес на руках маму, посадил, прикрыл ноги пледом. Хотя было жарко, купил мне букетик южных желтых цветов без названия, поймал машину, и мы добрались очень быстро до Никитского Ботанического сада.

Солнце поднималось из-за гор. Мама радостно улыбалась, но я видела, что ее руки слегка подрагивают. Эжени красивая, с большими зелеными глазами, в ушах серьги с изумрудами, вышла нам навстречу. Увидев Федю, неестественно захихикала. Потом предложила нам снять мою постоянную комнатку и огромную террасу, где стоял большой стол, кресла и удобный диван. С террасы видно было море, оно искрилось, образуя слюденисто-хрустальную чашу. Маме терраса понравилась. Мы расположились в моей комнатке. Софа да письменный стол, а еще старинные часы на стене.

Утром пили чай, Эжени иногда приносила маленькие пирожки с яблоками и со своей чашкой кофе присаживалась рядом. Потом мы ставили коляску, в которой сидела мама под дерево, а сами заплывали далеко-далеко в море к моей любимой маленькой скале, забирались на камни, подолгу лежали там. Федор Игнатьевич целовал меня и говорил: “О, господи, милая моя Иринушка, как же мы грешны. Но я люблю тебя, а Галя безнадежно больна, она уходит, и уже ничем я не могу ей помочь”.

Пока рассекая воду своими сильными руками, мы уплывали за горизонт, Эжени сидела рядом с мамой, давала ей таблетки, а порой, если мы, забывшись, долго не возвращались, увозила ее к себе, и они читали разные книги, а мама рассказывала Жене о русских царях, испанских и французских королях. Женя слушала, внимала. Она была младше меня на целых 10 лет, но образования не получила, продала квартиру в Ленинграде и купила домик недалеко от Ялты.

Целых пять лет мы втроем ездили к морю. Это была настоящая семейная идиллия. Эжени ждала нас, присылала мне два-три письма, в которых спрашивала и о Федоре Игнатьевиче.

Мама умерла зимой. У нее остановилось сердце, когда она ждала меня из школы, сидя у окна. Федор Игнатьевич помог во всем. Похоронили маму в Москве рядом с Данилкой на Ваганьковском кладбище.

“Вот и остались мы с тобой вдвоем, моя самая любимая Иринушка”. Весной ушла из жизни жена Федора Игнатьевича, не встававшая с постели целых шесть лет. Он позвонил мне, я тогда переехала в 12-этажный дом, напротив леса, перед окнами у меня был ипподром, принадлежавший Тимирязевской академии. Я смотрела со своего 12-го этажа вниз и видела наездницу в серебряном шлеме на белой лошади.

“Грех так думать, но теперь мы уже с моим Федей не разлучимся никогда”. Прошло три дня. Федя не звонил. Прошло еще два дня. Молчание. Я испугалась, что с ним что-то случилось. Надела плащ, шляпу и поехала в Строгино, где он жил. Стесняясь, мучаясь страшными предчувствиями, я поднялась на лифте на десятый этаж, позвонила в квартиру. Открыла мне дверь пожилая женщина. “Вам кого?” “Федор Игнатьевич?!” – прошептала я. “Он собрал вещи и уехал в Ялту, сказал – навсегда”.

Ноги подкосились, но огромным усилием воли я заставила себя не упасть, не потерять сознания. Не помню, как добралась до дома. Села на диван. Очнулась через три дня. Так и сидела на стуле в плаще, желтой шляпке. Что это было за оцепенение? Соседи говорили потом, что приходили, тормошили меня, а я молчала, уставившись в одну точку. Хотели вызвать скорую помощь. Но я пришла в себя. Посмотрела за окно. Внизу серебристой точкой возникла наездница на белом коне. Она приближалась, и солнце освещало ее шлем, а от него серебристые космические лучи падали на мое лицо. Адмирал, поняла я, давно уехал к Эжени.

12 комментариев

  1. Дорогие читатели. Наш конкурс рассказа о любви подходит к концу. Пора подводить итоги. Нам бы очень хотелось узнать ваше мнение об опубликованных рассказах.

  2. Напоминаем, в конкурсе участвовало 8 рассказов:

    «Сюрприз» (Тамара Беньяминович, Даллас)
    «Крылья» (Т.Каретина, Остин)
    «Пятьсот пятьдесят пять роз» (Михаил Болотовский, С-Петербург)
    «Курортный роман» (Ольга Виттингтон, Хьюстон)
    «Змеи», «Парашютная вышка» (Владимир Листенгартен, Хьюстон)
    «Мойша и Гейша» (Илья Славицкий, Даллас)
    «Иринушка» (Анна Шишко, Москва)

    У кого какое мнение?

  3. На меня наибольшее впечатление произвел рассказ “Крылья”. Есть в нем что-то магическое. “Мойша и Гейша” неплох, в японском стиле – прелесть недосказанного. Остальные писания прошли “по касательной”. Не буду детализировать-не хочется обижать авторов.

  4. Я, вне всяких сомнений, за “Крылья”: http://www.ourtx.com/issue-103/3834
    И профессионально, и интересно, и увлекательно.
    А вот, например “555 роз” – профессионально, зато не про что, а про вышку парашютную – забавно, а написано… немного коряво.

  5. я не читал но я обеими руками голосую за этот.

    «Курортный роман» (Ольга Виттингтон, Хьюстон)

    эта баба не подведет. поверьте мне. я доктор !!!

  6. так то лучше Торрес ! 🙂
    я тоже за Курортныи Роман ! Без дураков, просто лучшии рассказ ИМХО

  7. я не читал но я обеими руками голосую за этот.
    —————-
    Торрес опередил. Я, конечно тоже не читал,( вовсе не обязательно) но считаю, просто оскорблением, всем присутствующим вопрос редакции. Когда есть хоть запятая написанная метром словесности все остальные графоманы идут лесом и курят ломая перья. Это все равно, что Пушкину соревноваться с каким нибудь Клюшниковым, прости господи.

  8. Я однозначно проголосовала бы за КРЫЛЬЯ… “Иринушка”- славная зарисовка… но чертовщинки не хватает.

  9. А где вся эта чушь, из-за которой вы тут грызетесь, была опубликована?
    Чтоб можно было бы хоть приблизительно определить чем один опус глупее другого.

  10. мне нравится Курортныи Роман – интересныи рассказ, читается легко и захватывающе. Все рассказы автора отличаются легкостью пера и интересными замыслами.

  11. Как подвижничество эти рассказы можно только приветствовать, но художественный
    уровень бросается в глаза…. Можете бить меня палками, но мне что-то ничего не понравилось.
    Может быть я черств и не достаточно сентиментален и для восприятия этого….

Комментарии закрыты.