ГЕРОЙ-КАТОЛИК НАШЕГО ВРЕМЕНИ

Михаил Болотовский

Однажды мне пришла в голову вроде дельная идея: написать историю российских диссидентов. Без пафоса и идеологии, просто человеческие истории. Правда, кроме нескольких десятилетий двадцатого века (про нынешнюю смуту не говорю, тут ясно, что ничего не ясно) – таких персонажей за тысячу лет в России набирается чудовищно мало. Князь Курбский, сбежавший от тирана Грозного и посылавший потом ему трогательные послания. Через века: Чаадаев, немедленно объявленный сумасшедшим, лондонский изгой Герцен со своим «Колоколом». Но это вы и без меня знаете.

А я хочу рассказать о практически неизвестном мыслителе, который решился открыто выступить против царского деспотизма николаевских времен.

bo1Наеду я на Родину

Владимир Сергеевич Печерин происходил из незнатного дворянского рода. Он родился и вырос в селе Дымерки на Киевщине. Старый дом, окруженный болотом и лесом, громадный запущенный сад, лес, полный грибов и ягод – типичное дворянское гнездо. У мальчика были гувернер, которого он обожал – немец Вильгельм Кессман. Тот настолько доверял своему воспитаннику, что в 1825 году в его присутствии обсуждал с другом планы восстания.

Впрочем, в декабристском движении Печерин не участвовал, ему тогда было всего восемнадцать. Поступил в Московский университет, где сразу проявил выдающиеся способности и был привлечен к научной работе. Ему покровительствовал печально известный министр просвещения граф Уваров. Печерина эта дружба чрезвычайно тяготила. «Раболепная русская натура брала свое. Я стоял на краю зияющей пропасти», – писал он одному из друзей. Печерин мечтал запереться в келье и провести жизнь в изучении древнегреческих и латинских рукописей. Об этом мечтали и многие его ровесники – Белинский, Герцен, Станкевич, Огарев. Впрочем, такие мысли еще не мешали впечатлительному юноше быть одним из лучших танцоров Петербурга, флиртовать с барышнями и даже иногда по-гусарски шалить с цыганами в загородных ресторанах.

В начале тридцатых годов Печерина вместе с другими способными студентами отправили в Германию. По возвращении в двадцать семь лет он был назначен экстраординарным профессором греческого языка и древностей Московского университета. Жить бы да радоваться! А он пишет в дневнике: «Я родился в стране отчаяния. Вопрос один: быть или не быть? Как жить в такой стране, где все твои силы душевные будут навеки скованы – что я говорю, скованы! – нет: безжалостно задушены. Жить в такой стране не есть ли самоубийство?» И дальше: «Я погрузился в отчаяние, я замкнулся в одиночестве моей души, я избрал себе подругу столь же мрачную, столь же суровую, как я сам. Этою подругою была ненависть! Да, я поклялся в ненависти вечной, непримиримой ко всему меня окружающему! Я лелеял чувство, как любимую супругу. Я жил один с моей ненавистью, как живут с обожаемой женщиной. Я стал в прямой разрез с вещественной жизнью, меня окружавшею; я начал вести жизнь аскетическую; я питался хлебом и оливками, а ночью у меня были видения»…

Печерин ненавидел николаевский режим, основанный на рабстве и насилии. И, к сожалению, перенес свое отвращение к жестокой власти на свою страну.

Переход количества в католичество

В июне 1836 года, отпросившись в отпуск, Печерин уехал за границу и не вернулся, став одним из первых российских диссидентов-невозвращенцев. Он мечтает о новой, свободной и счастливой жизни для всего человечества, верит в свое высокое предназначение. «Что значит отечество в наш образованный век, – писал он перед отъездом. – Мы вырвались из цепей природы. Мы стоим выше ее. Физические путы нас более не связывают и не должны связывать. Мое отечество там, где живет моя мысль, моя вера».

Четыре года Печерин скитался по европейским странам, отправился в Америку, где пытался создать русскую общину, основанную на принципах равного распределения доходов. Утопический проект очень скоро провалился – просто деньги кончились. Возвратившись в Европу, Печерин принял католичество и вступил в очень строгий монашеский орден редемптористов, занимавшейся проповедью Евангелия, помощью бедным и больным. По правилам ордена Печерин отказывался от активной политической деятельности, к которой его, вроде, толкала судьба. За двадцать с лишним лет он сменил несколько монастырей в Бельгии, Голландии, Франции и Англии. И везде его считали образцовым монахом, свято соблюдающим обеты бедности, целомудрия и послушания.

А вот что он писал о своем приходе к католичеству: «Странные у людей понятия о так называемом обращении в католическую веру. Восприимчивость пылкой юности, проповедь, католический священник – все это вздор! Никакой католический священник не сказал мне ни слова и не имел на меня ни малейшего влияния. Мое обращение началось очень рано: от первых лучей разума, на родной почве, на Руси, в глуши, в русской армии. Зрелище неправосудия и ужасной бессовестности во всех отраслях русского быта – вот первая проповедь, которая сильно на меня подействовала. Тоска по загранице охватила мою душу с самого детства. «На Запад! На Запад!» – кричал мне таинственный голос. Католическая вера явилась гораздо позже. Она была лишь необходимым заключением долгого логического процесса, или, лучше сказать, она была для меня последним убежищем после всеобщего крушения европейских надежд в 1848 году».

И еще, читаем в написанных гораздо позднее «Замогильных записках»:

«Я стараюсь теперь разметать запутанные нити разнообразных причин, побудивших меня принять католичество или, лучше сказать, искать убежище от бури под кровом католического монастыря. Одной из этих причин был непомерный страх России или, скорее, страх от Николая. Важнейшие поступки моей жизни были внушены инстинктом самосохранения. Я бежал из России, как бегут из зачумленного города. Тут нечего рассуждать – чума никого не щадит – особенно людей слабого сложения. А я предчувствовал, предвидел, я был уверен, что если бы я остался в России, то с моим слабым и мягким характером я бы непременно сделался подлейшим верноподданным чиновником или попал бы в Сибирь ни за что ни про что. Я бежал, не оглядываясь, чтобы сохранить в себе человеческое достоинство…»

Немаленькая вера

Об отношении Печерина к России можно судить даже по письмам, которыми он обменивался с Герценом. Печерин считал, что Россия призвана развить только «материальную мощь», «материальную науку», что ей дан в удел только «материальный мир». «Мы, верующие в бессмертную душу и в будущий мир, какое нам дело до этой цивилизации настоящей минуты? Россия никогда не будет иметь меня своим подданным».

В 50-60 годах Печерин стал одним из самых знаменитых проповедников Ирландии, где он жил. Причем воздействие на слушателей его проповедей объяснялось не столько красноречием Печерина, как святостью его обыденной жизни. Его слава особенно возросла после знаменитого процесса 1855 года, когда против него выдвинули ложное обвинение в сожжении протестантской Библии, а суд признал его невиновным. Герцен, который встретился с Печериным в апреле 1953 года, так описывает его облик: «Небольшого роста, очень пожилой священник в граненой шапке. Лицо его было старо, старше лет, видно было, что под этими морщинами много прошло, умерло, оставив только свои надгробные следы в чертах». А Печерину тогда было всего сорок шесть лет…

В 1861 году Печерин решил выйти из ордена, для чего отправился за разрешением к Папе. Ему предложили остаться в Ватикане, поскольку прекрасно знали и ценили его заслуги. Но Печерин отказался от блестящей духовной карьеры. Вскоре он стал капелланом при одной из главных больниц Дублина, где и проработал двадцать три года, до самой смерти. Вел жизнь истинного праведника. Единственным его приятелем был черный пес, с которым он никогда не расставался. Каждый день, в шесть утра Печерин выходил из своего крошечного домика на Доминик стрит, 47, служил в больнице обедню, обходил палаты, утешая страждущих и причащая умирающих. Затем возвращался домой или шел гулять – на кладбище или в ботанический сад. В полдень – снова больница, обед, опять больница. В свободное время много читал – преимущественно книги духовного содержания, изучал санскрит, персидский и арабский языки. И вернулся к юношескому увлечению – писал стихи.

В письме к Огареву Печерин просил, чтобы на его могиле были начертаны последние слова несчастного Папы Григория Седьмого: «Я любил правосудие и ненавидел беззаконие, и потому умираю в изгнании». Когда Печерина не стало, чуть ли не весь город участвовал в траурном шествии: больше ста священников, весь персонал больницы. Его могила находится рядом с мавзолеем выдающегося государственного деятеля Ирландии Даниела О’Коннела. Да, и еще: последние годы жизни он постоянно думал о России. И завещал нелюбимой (а может, слишком горячо любимой?) родине свою библиотеку и все рукописи, которые и были доставлены в библиотеку московского университета.