ФИЛОСОФИЧЕСКИЕ ПИСЬМА

Д. Быков

Этот номер газеты готовится в канун Российских президентских выборов. Скорее всего, когда большинство из вас, дорогие читатели, приступят к чтению этой статьи, вам будет уже доподлинно известно, что новым Президентом России стал Владимир Владимирович Путин. Хотя всем и до выборов это было также прекрасно известно.

В России вообще многое предопределено. Но такова специфика российской жизни, что эта предопределенность совершенно не мешает нам задумываться о корнях и перспективах. Сильной, и мы позволим себе утверждать, весьма конструктивной стороной рефлексии российской интеллигенции, во все переходные эпохи оказывался философско-исторический анализ пройденного пути. Как писал известный российский писатель Юрий Трифонов, «…если копать нити, уходящие назад, то можно найти и те, которые уводят вперед».

Мы представляем вашему вниманию, уважаемые читатели, отрывки из «Философических писем» Дмитрия Быкова, одного из самых острых современных писателей и публицистов. Как вы помните, в девятнадцатом веке «Философические письма» написал Чаадаев. Его историософское открытие о миссии России, которая, быть может, и состоит в том, чтобы служить примером того, как не надо, вызвало как восхищение одних современников, так и гнев других. Не станем утверждать, что Д. Быков – современный Чаадаев, хотя, чем черт не шутит! – но его «Философические письма» вызывают ни чуть не меньше споров и политических драк.

Если вас отрывки из «Философических писем» заинтересуют, то полную версию этих статей Дмитрия Быкова можно прочесть в «Русском журнале» (http://www.russ.ru).

Письмо первое

От оценки политической ситуации пора переходить к некоторым обобщениям, которые помогут нам, наконец, сменить парадигму разговоров о русском пути и русских же перспективах.

Мне приходилось уже писать и на форумах, и в статьях, и отчасти в “Орфографии” – о том, что русская история в последние двести лет как минимум (о периодизации можно спорить) представляет собой практически непрерывное движение вниз, временами под откос, и в этой коллизии уже не принципиально, съезжать ли в пропасть по левой или правой колее. Весь российский “маятник” – чередование либеральных и государственнических крайностей, оттепелей и заморозков, упоминавшихся бардаков и бараков, – осложняется тем, что происходит он в процессе движения по наклонной плоскости.

Следует выделять, впрочем, не две (зажим – оттепель), а четыре стадии исторического процесса в России. С упрощением этого цикла – редукцией его до двух стадий – связаны многие заблуждения последних лет. Я обозначил бы стадии русского исторического цикла как “реформаторство (вплоть до полного разрушения прежней модели государства) – зажим – оттепель – застой”.

Системным признаком конца реформаторской эпохи является удаление олигархов или высылки соратников: иногда они убегают сами, как Курбский или Березовский, иногда их высылают, как Меншикова, Сперанского или Троцкого. Системным признаком оттепели (то есть попытки косметического реформирования государства без пересмотра его устоев) является расцвет искусств – поскольку оттепель дает сочетание свободы и стабильности, оптимальное для творчества. Дополнительным стимулом для творцов становится повышенное государственное внимание – и искренняя, раскрепощающая радость выживших, которых не тронули во времени зажима.

“Оттепели” предполагают расцвет многочисленных талантов, заморозки – единичную “вакансию поэта”. Этот “единичный поэт” поначалу склонен переживать государственнические иллюзии, но быстро в них разочаровывается, входит в конфронтацию с государством и либо гибнет, либо уходит в тень. Человек, сформулировавший сам тезис о “вакансии поэта”, – Борис Пастернак – почти буквально повторил в 1931 году пушкинские “Стансы” 1826 года, “утешаясь параллелью”, как сказано в последней строфе.

Наконец, отличительная черта маразмов – то есть высших и последних стадий стагнации – заключается в попытках реформирования системы, и всякий реформатор вызревает именно в недрах эпохи маразма; правда, и попытки эти, в полном соответствии с духом времени, являются, как правило, маразматическими – или, по крайней мере, чрезвычайно наивными. Таковы были реформаторские потуги Алексея Михайловича Тишайшего, реформы Павла I (особенно трогателен, конечно, ящичек для личных посланий императору), крайне неудачные попытки Столыпина и идеи Андропова-Горбачева о наведении порядка путем проверки кинозалов в рабочее время или вырубки виноградников.

Из всего сказанного ясно: то, что ожидает нас в ближайшие годы, – никак не новый застой (это бы полбеды), а новое вымораживание имперского типа. Отличия суть многи, но главное мы уже ощущаем: во время застоя жандармы отправляют свои обязанности с чувством вины, сознавая свою неправоту и обреченность системы. Во время заморозков у них есть чувство правоты. Им ведома сладость реванша – “Вот до чего вы довели!”.

Русская история, следовательно, с момента существования России как единого государства прошла четыре описанных цикла:

· реформы Ивана Грозного – репрессивный период 1565-1584 – оттепель Годунова, приведшая к смуте, – застой Михаила и Алексея Романовых с переходом в маразм;

· реформы Петра – постреформаторские заморозки бироновщины – оттепель Екатерины, окончившаяся восстанием Пугачева, арестом Новикова и ссылкой Радищева – маразм Павла;

· реформы Александра I – начало заморозков 1816 – репрессивное тридцатилетие Николая I – оттепель Александра II – застой и маразм Александра III и его старшего сына;

· реформы Ленина – зажим Сталина – оттепель Хрущева – застой и маразм Брежнева-Черненко-Андропова.

Мы находимся в начале второй четверти пятого цикла: реформы Горбачева-Ельцина – зажим Путина – оттепель и маразм его преемников.

Главная примета российской истории – ее абсолютная независимость от тех людей, которые ее делают. Роль личности в любой истории значима лишь в той степени, в какой эта личность совпадает с вектором развития конкретной страны, – но в России нету и вектора, то есть нет истории как сознательного коллективного действия. Нет и нации, поскольку нация есть понятие не этническое, но этическое. Устанавливать исторический вектор путем очистки нации от “чужих” – занятие столь же кровавое, сколь и бесперспективное. Между тем именно этим озабочены наши так называемые “националисты” – полагающие, что чистота крови есть сама по себе моральный императив.

История в России движется, как погода, как смена сезонов, – без всякого участия населения и даже власти.

Чаадаев писал, что вместо истории у нас география. Дудки. Вместо истории у нас метеорология. Все знают, что зимой холодно, но поди ты ее предотврати. В стране, где не работает ни один человеческий закон, люди живут по законам природы.

2.

История России, конечной целью и смыслом которой является сохранение государственности ценой уничтожения населения, использует для своих целей то либеральную, то государственническую идеологию – в пределах заданного четырехтактного цикла, предопределенного, как четырехтактная смена времен года (с некоторой сменой порядка: лето-зима-весна-осень). Спорить о том, что служит причиной самого этого сползания в бездну, в принципе можно долго.

Жизнь, доминантой которой – в противовес обычному существованию – является стремление к смерти, выворачивает наизнанку все нормы и переворачивает традиционную шкалу ценностей.

Главной чертой российского государства является самоцельное мучительство своего народа, а главной чертой народа – ненависть к своему государству. Народ и страна до такой степени отчуждены друг от друга, что наиболее естественным их состоянием давно стали война на взаимное истребление. Настоящим патриотом в этой системе может считаться только тот, чей интеллектуальный вектор наиболее полно совпадает с вектором исторического предназначения России. Иными словами, патриотом следует называть человека с врожденным чутьем на худшую, наиболее деструктивную модель исторического развития. Эта способность из всех зол выбирать худшее вообще чрезвычайно характерна для российских властей. Существовало много сценариев перехода к демократии, но выбран был самый бессмысленный и в конечном итоге самый травматичный. Сегодня политический спектр все еще довольно богат, но патриоты и тут делают безошибочный выбор, ставя на мерзейшее, а именно на “Родину”.

Итак, поговорим о приметах политически-православного дискурса.

3.

Это дискурс прежде всего очень смешной, потому что до крайности напыщенный. Архивны юноши, практикующие его, очень быстро начинают выражаться, как седобрадые старцы, и вести себя соответственно. Их движения поражают округлостию, речи – плавностию, а отношение к себе – патологическою серьезностию. Но смешно главным образом не это, а роковое внутреннее противоречие, заключающееся в крайней уязвленности и обиженности, во-первых, и фантастической агрессивности, во-вторых. Видя такого агрессивного человека униженным и обиженным, всякий здравомыслящий гражданин от души порадуется. Тут надо как-нибудь выбирать. Основных патриотических дискурсов, собственно, два, и чередуются они в зависимости от политической надобности: 1) “Мы жалкие, мы убогонькие, кто только нас, сирых, не обидит! Мы не умеем за себя постоять, а наглые кавказцы, китайцы и в особенности евреи умеют; у нас нет землячества, и мы, кроткие, дружка дружку не тащим за собой на теплые местечки, а вот они тащат, и некуда просунуться русскому человечку. Мы богоносцы, а потому не можем” – внимание, переход к дискурсу 2) – “растоптать всю эту жидовскую сволочь, китайскую чуму и кавказскую мразь, чего они все давно заслуживают; перестать кормить чернож…ых, которые насилуют нас и наших дочерей; сплотиться в единый кулак, как учили нас отцы наши, и нанести решительный удар по всем направлениям, чтобы полетели нечистые брызги и очистились вольные наши просторы”.

Главным условием спасения России, с точки зрения агрессивного (или политического) православия, является именно изгнание всей сволочи, она же нечисть, она же мразь (они очень любят это слово применительно к оппонентам, а применительно к единоверцам обожают слово “блестящий”: блестящий офицер, блестящий публицист, блестящий сапог…). Поскольку с критериями сволочи и нечисти в условиях тотального имморализма дело обстоит сложно, – предлагается самый простой вариант: выгнать всех чужих. … Для русского православного дискурса, репрессивного по своей природе, в высшей степени характерны именно эти две тенденции: репрессивная, то есть истребительная, во-первых, – и имманентно-природная, во-вторых: человечество делится на “своих” и “чужих” даже не по классовому, а по имманентному признаку принадлежности к нации. “Русский” – это и национальность, и убеждения, и модель поведения. Это подтверждает тезис о том, что страна, отрицающая человеческие законы, живет по законам природы.

Другой существенной составляющей “политически-православной” риторики является апология Русского Воинства. Откройте любой номер “Русского дома” (где в любой авторской подписи ставится имя-отчество – из уважения к отцам, конечно; я бы на их месте и родословную до десятого колена прилагал, а то вдруг какой-нибудь Исайка затесался)… В нос вам шибанет нестерпимой смесью ладана, “Шипра”, портянок, перловки и орудийной смазки – культ солдатчины и офицерщины тут поставлен на широкую ногу в сапоге сорок девятого размера. Истинный патриотизм заключается именно в истреблении – не только чужих, но и своих; созидание есть только форма бегства от этого веселого садизма. Главная добродетель русского солдата – готовность пасть не рассуждая. Все национальные герои знамениты главным образом подвигами, и не зря верховный национальный герой – маршал Жуков – славен прежде всего количеством загубленных жизней. Любые попытки заговорить об этом рассматриваются, конечно, как кощунство и посягательство на Последнее, Что Нас Сплачивает. Сплачивают нас, как правило, почему-то только войны – других примеров национального единения политически-православные не знают.

Конечно, это все для людей попроще. Продвинутые политически-православные читывали и Юнгера, и Шпенглера (Леонтьев, Меншиков и Тихомиров у них вообще отскакивают от зубов). Любимая идея “ориентации на Север”, то есть на Мировой Лед, то есть на страну Гипербореев, они же арии, – пронизывает собою всю их мифологию. Национал-патриоты вообще почему-то очень любят, чтобы было холодно. Тепло представляется им чем-то ненадежным, предательским. Для продвинутого национал-патриота важно не протовопоставление Востока и Запада, но противостояние воинского, строгого Севера и похотливого, томного, торгующего Юга.

И такая-то идеология сегодня всерьез рассчитывает на успех? – спросите вы. Разумеется, всерьез – и будет востребована, поскольку вектор российской истории направлен сегодня на очередное сокращение населения. Никак иначе потребления тут не поднять – нужны новые армии деклассированных элементов, бесплатных рабов и попросту выморенных граждан; изобилие сталинских магазинов тоже ведь не с неба свалилось. В девяностые для сокращения населения лучше всего годился дискурс Чубайса и его веселых друзей, сегодня так забавно кающихся; сегодня больше подходят Глазьев и Рогозин. Интересно, Чубайс и Немцов действительно всерьез полагали, что страна разделяет их убеждения? Дудки: она пользовалась ими для сокращения своей численности и прохождения реформаторской части цикла. Убеждений тут нет ни у кого, кроме ничтожной прослойки, максимально страдающей при всех режимах, – ибо ничто так не враждебно природности, как культура. И нынешнее полевение населения – никакое не полевение, а обычная смена инструмента в выполнении главной стратегической задачи, уже здесь упоминавшейся: уничтожение народа во имя сохранения государства.

(продолжение следует)