ВТОРОЕ ФИЛОСОФИЧЕСКОЕ ПИСЬМО

Д.Быков

Мы продолжаем публикацию Философических писем российского писателя и журналиста Дмитрия Быкова.

1.

Существовать по законам природы обречена всякая страна, отказывающаяся существовать по законам общества – то есть по правилам более сложного порядка. Отсутствие сознательной исторической воли к направленному движению – неважно, в какую сторону, – главный порок российского населения, которое именно в силу этого безволия и не является народом; воли же этой в России сегодня (и уже полтысячи лет) нет потому, что страна неспособна прийти к консенсусу относительно хотя бы базовых ценностей. То, что автор излагает ниже, наверняка оскорбит чьи-то национальные чувства – или, точней, муляжи этих чувств, поскольку ни одна нация в России не сформировалась до конца.

В качестве предварительного замечания обозначим тот факт, что подлинной истории России до сих пор не существует. Есть более или менее последовательные теории, вроде гумилевской, есть исследования Артура Кестлера (прославившегося как автор “Слепящей тьмы” и проклятого миллионами за “Тринадцатое колено”), есть псевдоисторические труды советских исследователей, подгонявших все под взаимоисключающие концепции, – но сколько-нибудь внятных сведений о том, как образовалась нынешняя этническая неразбериха на отечественных просторах, у нас нет до сих пор. Это зияющее пятно на месте родословной надо же когда-нибудь заполнить внятной информацией, – и сделать это можно единственным способом: посмотреть на русскую историю с внеидеологической, непредвзятой точки зрения, оценить ее результат. Автор предупреждает, что для изложения своих взглядов он прибегает к нескольким метафорам, и что понятия “варяги” и “хазары” употребляются здесь именно в метафорическом смысле.

2.

Консенсус по базовым ценностям в России невозможен потому, что мы живем в захваченной стране. Угнетатели и угнетенные никогда не договорятся о том, что такое хорошо и что такое плохо. Российская история последних пятисот лет складывается из трех векторов. Во-первых, это круговое движение, осуществляемое анонимным “коренным населением”, – неким восточным народом, исповедующим восточную же идею круга и считающим пагубой любое сознательное историческое усилие. Этот народ отличается кротостью, трудолюбием, покорностью и цикличностью во всем. От коренного населения нам осталось некоторое количество не испорченных захватчиками сказок – в них доминирует идея круга (яблочко по блюдечку, колобок, волшебный клубок). Эту каратаевскую составляющую – бесконечную щедрость и круглость – гениально заметил Толстой. Он же заметил и полное отсутствие устойчивых эмоций у представителя этого населения, его крайнюю эмоциональную лабильность в сочетании с инстинктивным ужасом, который окатывает “коренного жителя” при мысли о любом сознательном усилии, кроме поденной работы. Недеяние – основная жизненная философия коренного населения. Культ труда, причем труда нерационального, неумелого и плохо организованного, был привнесен захватчиками-угнетателями и насильственно “спущен” коренному населению, для которого труд был не обязанностью и не праздником, а нормальной частью жизни. После чего мерилом работы, по точному слову Кормильцева, стали считать усталость, а не результат. Это коренное население не может не внушать глубочайшей жалости и симпатии… если бы не одно но. Его кротость засасывает, слабость расслабляет, вечная покорность и безволие начинают наконец утомлять – как в потрясающем стихотворении Льва Лосева, остро чувствующего именно эту каратаевскую составляющую национального характера: “Помню Родину, русского Бога, уголок на подгнившем кресте – и какая сквозит безнадега в рабской, смирной Его красоте”. Любое направленное движение ведет к гибели (“Что не имеет конца – не имеет смысла”, учил Лотман), и лишь природа живет циклически, оставаясь бессмертной и бесконечно глухой к любым нравственным законам. Эта природность коренного русского социума побеждает любую структуру, что наглядно изображено в том знаменитом эпизоде “Александра Невского”, где немецкая “свинья” поглощается русской кашей.

Что касается захватчиков, от них зависят два других вектора русской истории. Первый – отрицательная селекция, то есть придание круговому движению воронкообразного характера. Второй – даже не вектор, а фактор, то есть собственно ускорение, о котором столько разговоров было в восьмидесятые. Таким образом, картина русской истории на современном ее этапе – кругообразное, стремительно ускоряющееся движение по внутренней поверхности гигантской воронки, неизбежно суживающейся к концу и приводящей к измельчанию всего и вся. Оба этих дополнительных фактора привнесены извне, зависят от захватчиков и могут быть обозначены как влияние “условных тевтонов” и “условных евреев”. Судя по тому, как относятся русские почвенники к евреям, – дело и впрямь похоже на захват, на какую-то давнюю стычку; но в действительности все сложней. Антагонизм “условных норманнов” и “условных хазар” – никоим образом не антагонизм угнетателя и угнетенного, но спор двух захватчиков, вечный и, потому, особенно непримиримый. Отсюда распространенное заблуждение, что всякий истинный русский в душе непременно антисемит, а всякий последовательный еврей – непременно русофоб. Варяги и хазары – понятия не столько этнические, сколько этические. Коренному населению – и прежде всего сельскому – до евреев нет вообще никакого дела; антисемитизм в России всегда насаждался сверху, шел от начальства, от победивших варягов. Коренное же население безропотно терпит и варягов, и норманнов – и, как земля, всех кормит.

3.

О хазарском каганате до сих пор известно очень мало. Я рискнул бы предположить, что Хазария – результат завоевания, покорения исконных местных жителей одним из рассеянных иудейских колен, причем покорены были как тюркские, так и славянские народы, платившие хазарам дань. Этих славян (коренное население) как раз и следует раз навсегда отличить от руссов (россов, варягов), присвоивших себе в конце концов право называться истинно русскими.

По-видимому, в какой-то момент своей истории славяне (или так называемое коренное население) были захвачены немногочисленным, но крайне воинственным северным народом. В 862 году варяги взяли Киев, в 965, согласно хронологии Кестлера, сын Игоря и Ольги Святослав разрушил хазарскую столицу Итиль. Не исключено, что именно один из ранних походов “руссов” на хазар получил странное название “призвания варягов”. Славяне никогда не испытывали проблем с тем, что ими некому управлять: управлять природой не требуется, земля плодоносит и листья осыпаются без всякого идейного руководства. Варяги, разумеется, пришли сами; идеология, которую они принесли, реконструируется по наиболее радикальным и откровенным формам нынешнего почвенничества. Условные руссы – или норманны, или северяне, – принесли в Россию идею “Севера”, то есть мистическую и в каком-то смысле даже мистериальную историческую схему. В основе этой идеологии – презрение к жизни и ее благам, стремление к смерти; это могло бы сделать ее почти христианской, кабы не один нюанс. И жизнь, и смерть должны быть чужими: презрение к чужой жизни и стремление к чужой смерти – вот главная идеологема российского почвенничества и стержень варяжского мировоззрения. Что касается собственно воззрений условных норманнов, то они, как у всяких угнетателей, двойственны. Один кодекс навязывается побежденным, другой исповедуют сами победители. В самом общем виде – это кодекс поведения “Начальства”: нам можно все, вам – ничего.

Кодекс поведения, предписанный коренному населению, несколько сложнее: высшей добродетелью является послушание, любая попытка рационализации труда и жизни является позором, место умного – у параши, войны выигрываются количеством жертв (причем истреблять своих надо интенсивнее, чем чужих). Количество жертв есть вообще главный критерий величия замысла с точки зрения этики, насильственно спущенной норманнами. Главной трагедией России и, в первую очередь, русской армии, является тот факт, что живем мы, “под собою не чуя страны”, то есть ни секунды не ощущая Родину своей. Родина захвачена воинственным племенем руссов, которым – по крайней мере на словах – враждебна сама мысль о самоценности человеческой жизни.

Увы, недостаток письменных источников не позволяет мне судить о том, какова истинная задача руссов на славянских (впоследствии хазарских) территориях. Судя по статистике, целью руссов-государственников, непрерывно мажущих кровью фетиш государства, да не какого-нибудь, а любого, лишь бы репрессивного, – является скорейшее исчезновение народа при попутном отборе тех его представителей, которые после многих веков селекции составят так называемый “орден меченосцев”, своего рода антиэлиту, идеальное войско зла, способное либо к захвату мира, либо к установлению некоего абсолютного социального строя. Руссы склонны обожествлять полководцев, жертвующих наибольшим количеством солдат (самый красноречивый пример – конечно, Жуков, чья бессмысленная жестокость вошла в легенды). Если бы они стремились заодно истребить и себя – их идеологию можно было бы уважать хоть в какой-то мере; однако задача их заключается в том, чтобы уцелеть с небольшим количеством вернейших, специально отобранных в результате долгих экспериментов. Что они будут делать потом – для меня загадка.

К земледелию и вообще какой-либо производительной деятельности эти варяги не склонны – тому пример поведение отечественного начальства во время всех сельскохозяйственных реформ. Только захватчики могли так грабить недра российской территории, так насаждать на ней кукурузу и так руководить производством. Любое другое население – менее кроткое, более пассионарное – давно бы прогнало столь неумелых и откровенно бездарных захватчиков. Но поскольку философия каратаевцев предполагает терпение и недеяние, они спокойно дают себя захватывать кому угодно – лишь бы жизнь и дальше шла по кругу.

Впрочем, другие – условно хазарские – захватчики ничуть не лучше умеют руководить коренным населением. Поскольку это население живет циклически, раз примерно в сто лет (в последние годы – чуть быстрее) оно проходит некую точку бифуркации, а, именно, революцию или масштабное реформаторство, поскольку жизнь его становится вовсе уж невыносима по причине торжествующего маразма и всеобщего разложения. Так было при Грозном, при Петре, при Александре Благословенном и при Ленине, и всякий раз две категории захватчиков мучительно боролись в этой кризисной точке за обладание коренным населением. Вылезали на свет наиболее инициативные хазары – Шафиров, Троцкий, Свердлов и пр., – но побеждали всегда россы – ибо у них, сколько можно судить, меньше моральных ограничений. Люди Юга действуют иначе, философия их резко отличается от воинственной идеологии северян, хотя цель у них примерно та же. Если Север пользуется всем инструментарием принуждения и насилия, то Юг заманивает коренное население куда более соблазнительными вариантами – полным отказом от ценностей (включая самые архаичные, то есть семейные), идеологией праздности и потребления, антигосударственной риторикой, идеей расслабленности и независимости. Немудрено, что “условно хазарская” идеология строится на отрицании “норманнских” ценностей. Если норманны из рода в род утверждают, что русские войны выигрываются самопожертвованием, то хазары из рода в род доказывают, что они выигрываются заградотрядами, угнетением, страхом и пр. Как и норманнская мораль – и как всякая вообще мораль захватчика, – учение южан двойственно. Для побежденных – одно, для победителей – другое. Для побежденных хорошо все, что способствует разложению: полное отрицание самого понятия нации, доходящее до космополитизма; попытка скомпрометировать саму идею государственной власти и вертикали вообще; “философия наслаждения”; почти такой же интеллектуальный ценз, как в случае с норманнами, – только норманны в качестве основного чтения навязывают роман “Семья Журбиных”, а южане разрешают читать Дарью Донцову. Коренному населению умнеть не положено, а истребление интеллигенции в недолгие периоды торжества южан идет почти такими же темпами, как при засилье северян. Для себя же южане исповедуют совершенно иной комплекс ценностей – жесткую вертикальную иерархию, безусловную национальную замкнутость.

Конечная цель хазар для меня еще более темна, чем конечная цель норманнов. Если я хоть отдаленно могу себе представить, чем закончится воцарение норманнов (разыгрыванием некоей космической мистерии с участием ордена меченосцев), то вообразить, что станут делать с Россией южане, я уж вовсе не способен. Руководить ею они умеют ничуть не лучше северян, что наглядно продемонстрировал случай Троцкого. Впрочем, Троцкий был не один – желающих хватало, и все они имели самое приблизительное представление о специфике местной жизни. Весьма возможно, что истории хазар и варягов сами по себе не имеют никакого смысла, а совокупный смысл их именно в непрерывной войне – главной движущей силе истории. Возможно также, что никакой окончательной цели ни у хазар, ни у варягов в самом деле нет, а обоим хочется только покончить с коренным населением – от которого и так уж почти ничего не осталось.

Относительно будущего России выводы у меня, к сожалению, самые пессимистические, поскольку оба непримиримых захватчика, чередуясь, легитимизируют друг друга. Краткий период интернационалистического бреда, “мировой революции” и разрушения империи завершился в 1923 году полным торжеством норманнской идеологии в сталинском исполнении. Чуть более продолжительный период либерализма завершился в 1999 году (а то и раньше) столь же тотальным и закономерным реваншем норманнской идеологии – ибо коренное население предпочитает иметь хоть какое-то государство и производство, нежели не иметь никакого вовсе и быть открытым всем ветрам. Долгая смена пароксизмов патриотизма и беспредела, сопровождающаяся непримиримой борьбой норманнов и хазар на фоне попутного истребления коренного населения, обречена привести к тому, что рано или поздно Россия попросту перестанет существовать, и тогда – хотелось бы верить – на ее руинах начнется что-то принципиально новое, то есть та собственно отечественная история, которую у нас до сих пор так успешно отнимали. О том, как это может произойти, и о ближайших исторических перспективах мы поговорим в третьем философическом письме.