ГУБЕРМАН В ХЬЮСТОНЕ

Таня Л. Гольдина

Я не стыжусь, что ярый скептик

И на душе не свет, а тьма.

Сомненье – лучший антисептик

От загнивания ума.

Вот и наступила пятница 16 апреля, и зрители начали собираться у входа в помещение, где должен был состояться концерт Игоря Губермана. Концерт был организован American-Russian Cultural Exchange и проходил буквально через дверь от “Russian General Store”.

Облезлые, с потеками старой краски стены отнюдь не дышали уютом, кондиционер так и не смогли запустить из-за неполадок в системе его питания, не работал один из четырех свисающих с потолка вентиляторов. Казалось бы, что еще нужно, чтобы обиженные зрители потребовали вернуть им деньги за билеты и разошлись по домам?

Но не тут-то было. Похоже, что те, кто пришел в зал, точно знали, какой концерт предстоит, и вовсе не собирались из-за каких-то мелочей отказывать себе в удовольствии увидеть и услышать любимого гарикотворца, прекрасного актера, умеющего смеяться над собой и подшучивать над окружающими, обаятельного и умного рассказчика Игоря Губермана.

Сцена, надо сказать, тоже была сделана хоть и надежно, но как-то малогабаритно. Приподнять Игоря над залом было совсем неплохой идеей, но для такой высоты ступенечку соорудить, конечно, не помешало бы. И первые аплодисменты Губерман сорвал, сумев одним махом подняться на эту сцену, что было бы непросто и для более молодого человека. Но высота сооружения была не единственной проблемой, вставшей перед Губерманом. После того, как на этот помостик поставили столик для бумаг, ему осталось пространства на шаг вперед-назад и на четверть шага в сторону, поэтому каждое движение его грозило стать окончанием концерта.

Думаете, Игорь вел себя хоть как-то сковано? Взобравшись на “сцену”, он проверил свои возможности и начал нам рассказывать истории, читать стихи так, как будто он стоял на обычной сцене, в обычном зале. И зрители забыли про жару, духоту, неуют. Не отрываясь, смотрели они на Губермана, упивались его рассказами, громко смеялись его шуткам и застывали от ужаса, когда нога Игоря чуть повисала на краю.

Рассказать о таком концерте невозможно. Да, неформальная лексика присутствовала в стихах, рассказах, байках, но в том, что и как он говорил, не было ни рисовки, ни пошлости. Казалось, все, что сопровождает чтение стихов – импровизация, хотя понятно, что программа его продумана и очень точно выстроена.

Похоже, что на концерт собрались только те, кто хорошо знает и любит Губермана. Во всяком случае, таких зрителей было явное большинство, потому что зал так чутко откликался, единодушно реагировал на все, что говорил Игорь. После концерта Губерман сказал, что это очень хорошее начало гастролей, именно такое, на какое он надеялся. Ведь не зря в одном из своих гариков он написал:

Несложен мой актерский норов –

ловя из зала волны смеха,

я торжествую, как Суворов,

когда он с Альп на жопе съехал.

В его выступлении мы слышали боль и тревогу за обе страны, которым Губерман отдал свою любовь – и за Россию, и за Израиль, а главное за народ, принадлежностью к которому он гордится. С какой болью говорит он о том, что его первым разочарованием по приезде в Израиль стало понимание того, что вера в поголовную мудрость евреев – миф. Живя в России, он писал:

Не чувствую ни света, ни добра

я в воздухе мятущейся России,

она как будто черная дыра

любых душевно-умственных

усилий.

А приехав в Израиль, стал говорить:

В евреях оттуда,

в евреях отсюда-

весьма велики расхождения,

еврей вырастает

по форме сосуда,

в который попал от рождения.

Игорю Губерману присуще умение с юмором ко всему относиться, главное к себе, умение несколькими строками, словами высветить все ярко и образно. Он умеет видеть, оценить и красочно представить на всеобщее обозрение юмор ситуации.

А как хороша рассказанная им байка про панка и пожилого еврея! Стоят на остановке мальчик-панк с разноцветно раскрашенной стоящей торчком шевелюрой и пожилой мужчина, пристально разглядывающий юношу. “Что Вы уставились на мою прическу? Вы что в молодости безрассудств не совершали?”, – спрашивает панк. И получает ответ: “Ну почему же не совершал? Я в молодости как-то с попугаем переспал. Вот смотрю и думаю – не мой ли ты сын”.

Или такая. “Ну наконец-то свершилось то, о чем я уже давно мечтал. Был у меня концерт в Одессе. И вот днем иду я по городу. Обгоняет меня пожилой мужчина, оборачивается и спрашивает: – А Вы правда Губерман или так себе гуляете?”

Или замечательный рассказ о пятилетнем ребенке, который спрашивает маму: “Я уже могу спать, или ты мне еще колыбельную петь будешь?”

Губерман не боится того, что стареет, не рисуется этим, он принимает то, что приносит возраст, с достоинством, слегка подсмеиваясь над собой и окружающими:

Молодое забыв мельтешение,

очень тихо живу и умеренно,

но у дряхлости есть утешение:

я уже не умру преждевременно.

Или

Кончается жизни дорога,

я много теперь понимаю,

и знаю достаточно много,

но как это вспомнить – не знаю.

Хотя тут он, конечно, прибедняется. Ведь слушая рассказы и байки Губермана, понимаешь, что у него их не на час, не на два, а на добрый десяток выступлений наберется.

Расходиться после концерта не хотелось. Долго еще у дверей, прижимая к груди, как драгоценности, купленные книги с автографами автора, стояли слушатели, переговариваясь, делясь впечатлениями, стараясь вспомнить то, над чем смеялись и над чем задумывались на концерте.