МЫ – ЕВРОПЕЙЦЫ, СООТЕЧЕСТВЕННИКИ

Ромэн Яров

рассказ

… Парк Евгений нашёл легко – по схеме, которую взял вчера из пачки на столе секретарши в вестибюле компании. Но ехать пришлось долго – на другой конец Лос-Анджелеса. Полдень близился, стоянка была полна. Евгений поставил свой красный компактный Додж и двинулся по лужайке. Скоро он увидел вкопанные в землю столы со скамейками, фургоны с раздаточными окошками. Пиво, салат, курица с рисом – всё бесплатно… Молодцы большие начальники, думают о народе, заботятся. Пикник вот устроили. Он поел, попил. Что дальше? Гуляй, веселись! По-американски – как? От лужайки отходили две дорожки. В конце одной мелькала карусель, детский визг доносился. Другая заворачивала за кусты и деревья. По этой дорожке Евгений и пошёл – и вскоре услышал звук аккордеона. Розамунда… Давненько не слыхивал – с послевоенного детства, когда во всех московских дворах гремела эта мелодия с трофейных немецких пластинок… Обогнув кусты, он увидел музыканта. Начальник Евгения, Густав сидел на складном стуле и играл на аккордеоне. Зелёные бока инструмента ярко блестели.

На Густаве были короткие кожаные штаны с ремнём, длинные, почти до колен, серые носки, ботинки на толстой подошве с медными начищенными пряжками, розовая вельветовая рубашка и коричневая тирольская шляпа, тоже кожаная, с пёрышком. На лице его, задранном вверх, с торчащей седой бородкой, было выражение умиротворённос-ти. Футляр от аккордеона стоял рядом, а возле него – несколько банок с пивом. Слушатели – многие из Евгения с Густавом конструкторской группы – располагались вокруг, на траве.

На скамейке возле Густава сидели две женщины. Одна – лет пятидесяти, с пухлым, сильно накрашенным, но всё ещё красивым лицом, в соломенной шляпке с цветочками, белом платье в розочках, белых туфлях и носках. Другая – примерно вполовину моложе, некра-сивая. Узкое, с мелкими чертами и высоким лбом, без косметики, лицо, в выражении – замкнутость. Белёсые волосы, короткая стрижка, джинсы, кеды, во рту – сигарета.

Увидев Евгения, Густав перестал играть, поднялся и пожал торжественно Евгению руку. И слушатели тоже стали здороваться.

– Моя жена Сюзи, – представил старшую женщину Густав. Сюзи подала руку – тоже пухлую, слегка дрожащую, с позвякивающими браслетиками.

– Её дочь Стефани.

Стефани кивнула безразлично, сильно затянулась.

– Инженер моей группы Евгений.

– А где ваша жена? – спросила рассеянно Сюзи.

– Осталась дома. Убирается. Мы купили квартиру и на днях переехали.

– И вы не помогаете?

– Она сказала: езжай. Общение в нерабочей обстановке сближает…

– Мой принцип! – подтвердил Густав.

– У вас – акцент, – заметила Сюзи. – Вы тоже из Германии?

– Я – из России, – сказал Евгений. – Шесть лет уже.

– Сколько бы лет мы здесь ни жили, – провозгласил Густав, – пусть даже сорок, как я – мы всё равно европейцы, соотечественники, разлетевшиеся по свету осколки старой Европы.

– Европеец! – сказала Сюзи. – Не дал мне Европу досмотреть. Приехали – и сразу уехали. Я даже Рим не увидела.

– Это была не та Европа! – воскликнул Густав и повернулся вновь к Евгению. – Два года назад мы с Сюзи поехали в Европу. Она там никогда не была, а я хотел вспомнить молодость. В Германии всё бы-ло хорошо. Но едва мы пересекли итальянскую границу..! Расписание не соблюдалось, проводник начал подсаживать в купе каких-то бродяг: турок, сербов, португальцев. Я возмутился. “Как так, я – американский инженер, заплатил за отдельное купе!” – “ Но, сеньор, этим людям тоже надо ехать…” Бродяги подкупили проводника, и он пошёл на нарушение служебного долга. Я немедленно прервал поездку…

– Когда не надо, деньги считает, – продолжала обиженно Сюзи, – а тут столько выкинул!

– Италия – твоя идея. Я туда не хотел. Знал заранее. Итальянцы всегда были ненадёжными людьми, а в войну оказались плохими союзниками. И вообще, в Лондоне полно индусов, в Париже – арабов, в Германии – турок. Я не против их всех, но я хотел увидеть старую Европу – а её нет. Хватит об этом. Стефани два года изучала русский язык. Пусть покажет, за что я платил.

– Достоевский, – сказала Стефани. – Гласность. Доктор Живаго.

– Всё? – Евгений засмеялся.

– Всё.

– Она и немецкий изучала и знает так же, – сказал Густав. Стефани тяжёлым взглядом уставилась на него. Он отвёл глаза, дал аккорд, вскинул голову.

– Концерт по заявкам. Говорите, кто что хочет услышать.

Слушатели начали вопросительно переглядываться.

– Если б я играл рок-музыку, – сказал Густав, – вы бы знали, что заказывать. Но я играю классику, и вы в растерянности. Классика даёт общее веселье, подъём духа. Я старше самого старого из вас почти на тридцать лет, но часто выхожу на задний двор своего дома и играю сам для себя. Пахнет розами – я посадил множество кустов, свежий ветер дует с гор. Жизнь прекрасна! Я – оптимист, на всё смот-рю позитивно. Таким меня воспитали в детстве, таким я прошёл через все испытания и не сломался: доволен судьбой, жизнью, работой. А воспитали б по-другому – я непременно сломался бы. Войну, хотя бы, взять. Так что учитесь быть счастливыми, мои молодые друзья – и заказывайте музыку, пойте, сбрасывайте напряжение…

Но все молчали по-прежнему.

– В таком случае – антракт. – Густав снял аккордеон и поставил в футляр. – Погуляйте, подумайте…

Он откупорил банку пива, закрыл блаженно глаза и замер. Слушатели начали расходиться. Сюзи тоже поднялась, потянула Стефани. Обе ушли. Евгений не знал, куда б он мог пойти. Он остался сидеть на траве.

– Учила немецкий, – сказал Густав, – ничего не выучила, броси-ла, взялась за русский. Тот же результат. Итог: деньги на учёбу ушли, специальности нет. В приёмной дантиста работает. Что там заработа-ешь! Пришла ко мне как-то денег на новую машину просить. У неё – старый фургон. “Отдам,” – говорит. Отдаст – как деньги, которые уш-ли на её так называемое образование. “А ты не лесбиянка? – спраши-ваю. – Наркотики не принимаешь?” – “Какое вы имеете право спрашивать?” – “Не имею права? Иди тогда в банк, плати проценты!” Обиделась. Ушла из дома, живёт одна. А наши коллеги! Трудо-любивые молодые люди – но какую музыку заказывать, не знают. Не привыкли стремиться, добиваться…

– Древняя, как мир, история, – сказал Евгений. – Предыдущее поколение всегда считало, что новое развращено и испорчено.

– Но ведь это правда! Мальчишки и девчонки в этой стране садятся в шестнадцать лет за руль собственной машины и думают, что по-другому и быть не должно. А я воспитывался в старой Европе и разве мог в годы юности мечтать о машине! Я мечтал о велосипеде. И уж, конечно, речи быть не могло о том, чтобы просить у отца. Отца – не отчима! А он был не бедный человек. У него был магазин сыров на первом этаже нашего двухэтажного дома в Гамбурге. Сыры со всей Европы! Но наша семья ела сыр только на Рождество и на Пасху. Я должен был сам заработать на велосипед – и заработал! Всё лето тридцать девятого года я, шестнадцатилетний мальчишка, проработал в мастерской слесаря…

– Лучше б я остался дома, – подумал лениво Евгений, – помогал…

…- Какой банк даст Стефани денег?! – продолжал Густав. – Где её кредитное лицо? Да на её собственном лице – вечное выражение незаинтересованности. Как будто вся цель жизни – выкурить как можно больше сигарет и разбросать окурки где попало. В Германии моей молодости сигареты в лавочках начинали продавать юношам не раньше, чем им исполнялось восемнадцать. А девушки не могли даже и спрашивать. Курящая девушка была явлением неслыханным. Марта не курила, о нет!

– Марта – это кто? – спросил, для поддержания разговора, Евгений.

– Девушка, которую я катал на велосипеде, моя будущая жена. О наркотиках люди представления не имели, про гомосексуалистов стеснялись упоминать, рок-музыку и вообразить было нельзя. Как можно вообразить музыку, целью которой является превращение молодых людей в дикарей и психопатов! Нет, мы росли заинтересо-ванными людьми, нам прививали высокие чувства. Нас, детей, водили на специальные воскресные утренники классической музыки. Бах, Моцарт, Бетховен, Вагнер… И в театрах шли воскресные утренние спектакли по сниженным ценам – для детей. Драматическое искусство тоже не должно было наполнять наши души унынием и пессимизмом. Ничего декадентского, упадочнического, усложнённого – только бодрый дух и светлый взгляд на будущее Германии. Гитлерюгенд давал детям хорошую моральную закалку.

– Гитлерюгенд?! – Евгений слушал до сих пор не очень внимательно. Теперь он поднял голову. Его первой реакцией было недоумение.

– Мне было десять лет, когда Гитлер пришёл к власти. Все немецкие дети стали членами этой организации. Летом нас отправляли в загородные лагеря. Нас учили плавать, ориентироваться в лесу, разжигать костры. Что ещё нужно мальчишкам? Бойскауты есть и в Америке.

– Но бойскаутам не вбивают в голову идеи расового превосходства одних народов и неполноценности других!

… Полгода перед тем, как попасть в компанию, Евгений был без работы. Он очень дорожил этой и был счастлив, что начальником его оказался Густав. Густаву было много за шестьдесят, он ходил, почти не поднимая ног от пола, у него не осталось уже никаких амбиций, он мог уйти на пенсию. Но не уходил: голова, при огромном опыте, всё ещё была ясной, и начальство не выталкивало. Евгению работалось с ним легко. Густав никогда не капризничал, твёрдо знал, чего хочет, очень чётко умел это объяснять и не старался показать превосходство. Евгению приходилось работать с плохими начальниками – и в России, и здесь уже – и он сперва боялся испортить с Густавом отношения. Потом он успокоился, решил: невозможно. Возможно, оказывается. “Зачем я только приехал!” – подумал он и начал подниматься. Густав встал рядом, положил руку ему на колено.

– Посмотрите на нашу группу. Кто выше, кто ниже? Вздор, я ценю людей только по работе. Я просто говорил о том, что в детстве нам прививали здоровые основы морали, нравственности, отношений между полами.

– А едва только это морально здоровое поколение подросло, его бросили на захват соседних стран, и оно совершило такие преступления, каких никто никогда в истории не совершал.

– А разве безжалостная бомбардировка германских городов не была актом массового террора, направленного против мирных жителей? Марта проводила в течение трёх лет почти каждую ночь в бомбоубежище. Я слушал потом её рассказы с ужасом – хотя сам прошёл фронт. Да, правда: немецкая армия ворвалась в Россию как банда насильников и грабителей. Но потом и другие вели себя не лучше. Преступниками на войне становятся все.

– А кто её начал?

– А кто виноват, что Германия расположена в центре Европы и окружена со всех сторон врагами?

… Это всё становилось слишком нелепым, чтобы продолжать.

– … Была окружена, – продолжал Густав, не дождавшись ответа Евгения. – Сейчас дело идёт к объединению Европы. Прекрасно! Я счастлив, что дожил до второй попытки.

– Второй? А когда была первая? При Карле Великом? Наполеоне?

– Я принимал в ней участие! Летом сорок второго года немецкая армия вышла к Волге. Девятнадцатилетний танкист, я был в её составе. Мы стояли на волжском берегу. На другой стороне реки начиналась Азия, за нашими спинами лежала – до Атлантического океана – единая Европа. Исторический момент!..

… – Пойду пива выпью…

Теперь Евгений твёрдо решил уйти. Если этот ненужный разговор будет продолжаться, дело дойдёт до критической точки, после которой будет очень трудно думать, работать и вести себя по-старому. Сблизился во внерабочей обстановке!

– Я – запасливый, пейте. – Густав протянул банку, зевнул. – А я посплю.

– Спасибо. Шум вам помешает. – Евгений кивнул в сторону недалёкой детской площадки. Может быть, Густав уйдёт.

– Я могу спать в любых обстоятельствах, засыпать и просыпать-ся по команде. Это тоже – часть привитого в детстве умения управлять собой.

Густав развернул свой стул в шезлонг, намотал на руку ремень аккордеона и сразу заснул, всхрапывая. Вдруг видно стало, какой он старый: волосы – редкие, тонкие, кожа на шее – морщинистая, дряблая…

“Уйду, пока он будет спать.” – Евгений растянулся на траве, глотая пиво. Но и его начало смаривать…

… Когда он открыл глаза, Стефани и Сюзи вновь сидели на скамейке, разговаривали – приглушённо и слегка раздражённо.

– Я позвала тебя с нами, чтобы ты развеялась и отдохнула. – Браслетики позвякивали, руки Сюзи, очевидно, дрожали. – Но ты не успокаиваешься и здесь. Густав предупреждал, что у меня расстроятся нервы…

– Но он даёт тебе всего пятьдесят долларов в неделю. Как ты ухитряешься покупать еду на двоих? А нужна ведь ещё одежда, косметика, мало ли…

– Он даёт на то, что мне нужно. Он не жадный, просто болезнь Марты выкачала у них всё, что они скопили за двадцать пять лет жизни здесь. Это его испугало, он экономит теперь на чём может.

– Марта, Марта! Я без конца слышу это имя!

– Он очень её любил. Он и сейчас посылает ей привет, проезжая мимо кладбища – два раза в день, по дороге на работу и обратно…

– Тебя не раздражает?

– Меня радует такая любовь и память. К мёртвым не ревнуют – но я знаю, что он любит и меня, по-своему.

– Однажды, за обеденным столом, – пробормотала Стефани, – он сунул мне газеты сорок второго года с некрологами двух его убитых на войне друзей Из Вальтера вышел бы великолепный скрипач, из Карла – профессор химии. Ах-ах, как жалко – так же, как и его родителей, убитых при бомбёжке…Гитлер должен был их всех пожалеть!..

– Густав – не нацист! Он был мальчишкой, когда началась война, и он выполнял свой долг. В первые годы после приезда в Америку они жили в Чикаго, в польском районе. Там были самые дешёвые квартиры. Соседи сперва их, как немцев, сторонились. Потом они увидели, что Густав и Марта – не враги, а такие же бедняки, как и они сами – много и тяжело работающие. Отношение изменилось, многие соседи-поляки стали даже приходить к ним в гости. И как все жалели умирающую в сорок пять от болезни почек Марту! Она нажила эту болезнь, проведя три года в бомбоубежищах. Он и сам был тяжело ранен на фронте, отправлен на санитарном поезде в тыл и лишь поэтому выжил. Густав тоже – жертва войны. Не ссорься с ним…

– Мы так хорошо жили вдвоём!..

– Мы не могли жить вдвоём всегда. Найди стержень для собственной жизни…

… Евгений вовсе не желал знать, что происходит в семействе Густава. Он сказал громко:

– Хелло!

– Здравствуйте, – сказала Стефани по-русски. – Как вы поживаете? Я поживаю очень хорошо.

– Так вы знаете больше, чем три слова?! – Удивлённый, Евгений сел на скамейку.

– Конечно. Я могу говорить. Я ещё не могу читать. Но буду. Литература страдающего народа…

– Почему же?..

– Чтобы Густав думал, что напрасно потратил деньги.

– Ты больше не будешь притворяться, что не знаешь русский язык! – закричала весело Сюзи. – Я скажу Густаву. Ты и немецкий знаешь, наверное.

– Я не имею любовника, – отчётливо, всё с тем же безразличием на лице, сказала Стефани. – Я не есть лесбиянка. Я не беру наркотиков.

И перешла на английский.

– Я совершенно не знаю немецкого..!

… И Густав зашевелился – и только открыл глаза, как вскочил сразу, сделал несколько наклонов, приседаний и поворотов. Взяв снова аккордеон, он подошёл к Евгению.

– Наш разговор о прошлом не был ни уместным, ни удачным. Сожалею, что начал.

– Рад, что вы это сказали! – воскликнул Евгений, протягивая машинально руку, нащупывая руку Густава, сжимая запястье. – Огром-ное облегчение! Да, я уехал из России – но чувства увёз с собой. Война никогда не будет там просто страницей из учебника истории, всегда будет частью самосознания народа, напоминанием об ужасных страданиях, гибели целого поколения…

– Я принадлежу к этому поколению! – Густав положил обе руки Евгению на плечи. – Кто, кроме меня, вас здесь поймёт! Но нам с вами вообще не нужны слова, есть лучший способ показать, как мы близки, в нём больше эмоций… – Густав повернулся к вновь усевшимся на траве слушателям. – Погуляли? Теперь знаете, что заказывать?

Все молчали.

– Тогда я вам скажу, – объявил торжественно Густав. – Пусть Евгений споёт нам русскую песню.

– Я?! – Евгений вскочил на ноги. – Я никогда не пел. У меня другая специальность.

– Я тоже – не профессор консерватории – но мы можем делать жизнь прекрасной. Русские песни такие мелодичные. Пойте, я подыграю.

… Евгений задумался…

… Никаких обид, теней прошлого…. Очень хорошо… Именно это Густав хочет показать… Согласен… Я тоже их не хочу… Но всё же… Недобрых чувств нет – а память!..

– Я спою, – сказал он громко, – самую популярную русскую песню времён Второй мировой войны.

И он начал по-русски.

– Тёмная ночь, только пули свистят по степи.

Только ветер гудит в проводах, тускло звёзды мерцают…

Евгений пел, Густав подыгрывал, все внимательно слушали. Когда Евгений кончил, Густав сказал.

– Очень хорошая мелодия. О чём говорится в этой песне?

– О солдате на передовой. Ночь, темно, свистят пули, каждую минуту его могут убить – но он вспоминает свой дом, любимую – и на душе у него становится легче.

– Мне знакомы эти чувства! – воскликнул Густав. – О, как они мне знакомы! Мы пели в Сталинграде точно такую же песню. У нас – одни и те же чувства, одни и те же песни. Мы – европейцы, соотечественники!

Он замолчал на несколько мгновений – вспоминая, перебирая клавиши – а потом заиграл и запел.

– Es steht ein Soldat am Volga Strand.

Und träumed für seinen Heimetland…

– При чём тут Волга? – сказал Евгений – негромко, но насторо-жённо, сам себе, по-русски. Стефани услышала.

– Немецкий солдат стоит на берегу Волги, – сказала она – тоже тихо, тоже по- русски – и вспоминает свой родной дом…

Густав продолжал петь и играть. Едва он кончил, Сюзи начала аплодировать. Слушатели подхватили. Стефани слегка нагнулась вперёд и повернулась – специально, чтобы взглянуть на Евгения. Она увидела его потерянное лицо, и он увидел её – совсем не безразличное вдруг, сочувствующее. Она снова села прямо и прошептала что-то на ухо матери.

– Это и вам, и вам аплодируют! – Сюзи схватила Евгения за руку. – Все народы поют песни о любви. Как прекрасно! Вот видишь, Густав, а ты говорил, что у меня расстроятся нервы. Наоборот, я очень довольна.

Густав улыбнулся. Он тоже был очень доволен.

1989 г.